Чтение онлайн

Как можно быть таким глупым и небрежным?! Рот наполнился слюной, горло сжалось накатил страх, от которого никак не избавиться. Штефан столько всего потерял, а придет день, когда у него не останется вообще ничего. Штефана заколотило.

Чтобы успокоиться, Штефан потрогал медальон и сосредоточился на окружающей его мороси. Мелкие капельки в свете фонарей напоминали золотую пыль: плясали, когда он выдыхал, и снова летели вниз. Они летели, подолгу не падая, сверкали, как алмазы, а потом гасли.

Штефан вспоминает такой же дождь: капли ярко вспыхивают и растворяются во мраке. Герда стоит у бреши в стене, сквозняк ерошит ее волосы. Она бушевала весь вечер, но наконец успокоилась. Штефан тянется к ней спросить, как она, но от его прикосновения Герда не оборачивается, а взмахивает руками, наклоняется к черной пропасти, делает кувырок и исчезает.

Время в страхе замирает. Не может быть. Только что здесь была Герда, а теперь пустота. То, что он видел, просто невозможно!

Штефан несется вниз по искореженной лестнице. Среди обломков бомбардировщика стонет Герда. Он находит ее, стирает с ее лица грязь и кровь, а она цепляется за его рубашку. Штефан берет Герду на руки, но из ее разверстого рта вырывается дикий крик, и он садится в озерцо дождевой воды. Он прижимает Герду к себе, а она жалобно зовет: « Mutti… Mutti…»

Вскоре Герда отпускает рубашку Штефана, и она тяжелая, ему не удержать, — она выскальзывает из рук. Темная вода лижет ей щеку. По соседней балке бежит крыса, и Штефан отползает прочь. В озерце поднимается шторм. Вода с пленкой машинного масла захлестывает Герду, и она исчезает.

Вот что случилось. Теперь Штефан вспомнил. Правда слишком долго путалась в паутине сознания, но сейчас вырвалась на свободу. Крылья у Герды не выросли, и не было никакого олененка, который звал маму. Это Герда, Герда погибла в доме на Мюллерштрассе.

На лондонских улицах затихли шаги. Город за спиной Штефана почернел, и луна, окруженная созвездиями, посеребрила шпили и крыши. На крапиве появилась опушка инея, и тень лисы — саму лису не видно — остановилась вдохнуть запах мальчика. Мальчик сидел высоко над землей, не шевелился и почти не дышал.

Штефан щекою прислонился к ветру, и его осторожно обняла тишина. Искать Герду уже не нужно.

Звезды это отметили и начертили изящную диаграмму наступающему дню. Луна прошла свой недолгий путь и исчезла. Звезды спрятались. Небо стало фиолетовым. Запели птицы.

Теперь Майкл понимает: Франческа разочаровалась еще сильнее, чем он. Она выходила замуж, твердо веря, что любовь всесильна. Это непросто — понять, что ошиблась. Ошиблась Фрэнки и насчет себя: со временем она почувствовала, что не любит Майкла. Хотелось утешить ее, сказать, что это неважно, но от этого Фрэнки стало бы еще больнее.

Вместе они промучились два года. Их потребности в сексе, еде и сне совершенно не совпадали, а миролюбивые эгоистичные характеры превратили жизнь в цепочку извинений, которые Майклу до сих пор тяжело вспоминать.

Майкл стал ночевать в студии и спас от краха иллюзию их совместной жизни, «совершенно несемейной и неподобающей», как однажды выразилась Фрэнки. Майкл запросто мог пойти гулять на заре, а Фрэнки спокойно спала до обеда. Франческе эта полная несовместимость доказывала, что в их семье нет места условностям, а значит, у них удачный брак.

«Майкл, ты уникален! — однажды воскликнула Франческа. — Ты… я тебя даже вообразить не могу!»

Война и беременность Франчески принесли обоим некое беспомощное умиротворение. Личные амбиции внезапно отошли на второй план. Когда Майклу дали отпуск, а Франческу выписали из больницы, они целый месяц прожили вместе и почти влюбились друг в друга.

Майкл расхаживал взад-вперед по спальне, укачивая новорожденного сына, а Фрэнки в ярком шелковом кимоно сидела у камина, обхватив колени руками, и курила. Период, когда они, как прежде, были просто довольны присутствием друг друга, Майкл считал самым лучшим.

Майкл любил и темные глаза Фрэнки, и проседь в ее волосах. Когда видел обнаженной, хотел рисовать ее тело — тонкую кость, полупрозрачную кожу… А вот желание прикоснуться к ней возникало редко.

Майкл и Фрэнки говорили о том, как чудесна будет жизнь, когда война закончится и они станут настоящей семьей. Но эти мечты не отражали истинной сущности самих мечтающих.

Потом Майкла послали в Тобрук, а Франческа осталась мучиться в Лондоне. Она писала ему храбрые письма, которые иногда трогали, иногда смешили. Жизнь была тяжела, но бежать в деревню для Фрэнки было немыслимо. «Я свихнусь, Майкл. Знаю я ваши английские деревни — сплошная грязь и лепешки. Да меня тишина проглотит и не подавится». Через год она вместе с малышом уехала к сестре в Вайоминг.

Когда война закончилась, Майкл вернулся в Лондон, забрал свои вещи из дома в Блумсбери и переселился в студию.

Что это за брак такой был у них с Франческой? В письмах они никогда не говорили, что все кончено, и порой Фрэнки писала, что, быть может, вернется в Лондон, когда жизнь станет полегче. К себе в Америку она Майкла не звала, и он понял, что ехать не стоит: на расстоянии Фрэнки проще верить в красивую сказку о нем.

Итак, он был один, но со временем понял, что свобода не легче жизни с Франческой. На счете в банке всегда были деньги — ему платили за картины, а иногда что-то переводила Фрэнки. Если бы хотел, он мог заводить любовниц и заниматься чем пожелает. Ему вот-вот стукнет сорок, и время превратилось в весенний наводок, у которого нет ни берегов, ни течения.

Лондон помрачнел. Победе нужно радоваться, а в городе царила опустошенность, сбивающая с толку и унылая. Горе и тягости и измучили людей, и порой последствия казались не легче самой войны.

Однажды Майкл укрылся от дождя в кинотеатре. Он сидел в мерцающем мраке и смотрел кинохронику, в которой живые скелеты с застывшими глазами висели на заборах из колючей проволоки. Лишенные не только одежды, но и плоти, люди казались не голыми, а бестелесными. Они страдали, но Майклу чудилось, что они жалеют его: «Убогий невежда! Ничего не знаешь о себе подобных, а еще художник!»