Ненависть
Шрифт:
— Вотъ она — эта вѣрующая Францiя… Францiя побѣдительница въ великой войнѣ, католическая Францiя вѣрности слову, святости долга, горячей любви къ Родинѣ и вѣры въ Бога… Эта Францiя васъ всегда пойметь и пожалѣетъ… И будетъ день, когда эта Францiя поможетъ вамъ — Русскимъ, а не большевикамъ… Не судите о Францiи по матерьялистамъ, политикамъ и атеистамъ. Ни мой отецъ, ни я къ нимъ не принадлежимъ… Когда мой отецъ близко познакомился съ вами, онъ сказалъ мнѣ: — «вотъ человѣкъ, кого я съ гордостью назвалъ-бы своимъ зятемъ. Онъ Русскiй, но онъ любитъ свою Родину, какъ любимъ ее мы, старые французы»… Я надѣюсь, теперь вы до конца поняли меня… Я слишкомъ много вамъ сказала… Я сказала вамъ то, чего не должна говорить сама дѣвушка… Вчера вы просили у меня разсчета, какъ мой шофферъ… Вы хотѣли просто бѣжать отъ своего… и моего… да, моего счастья… Это большой недостатокъ славянской души… Русской души… Вы любите — страданiе.
— Вы прочли это у нашихъ писателей. Это не ваша мысль.
— Я нашла это у Достоевскаго.
— Это невѣрно… Мадемуазелль, намъ, Русскимъ, за эти годы досталось пережить такъ много страданiй: — война, революцiя и гражданская война… Наконецъ, — изгнанiе… У каждаго изъ насъ осталось въ памяти такъ много тяжелаго: — крови, великихъ мукъ, смертей близкихъ и дорогихъ. Здѣсь мы въ теплѣ, сытости и относительномъ довольствѣ, а главное, здѣсь мы свободны… Кругомъ нась бьется пульсъ богатой, налаженной жизни — а тамъ люди насильственно большевиками, этою самозванною властью, доведены до людоѣдства, и все лучшее твердое, все Русское выбивается и истребляется болѣзнями и голодомъ. Мы пожалѣли муки Родины, мы передъ ними преклонились и мы еще горячее любимъ ее за ея страданiя. Не страданiя мы любимъ, но любимъ, сочувствуемъ и жалѣемъ самихъ страдающихъ… И имъ мы хотимъ помочь… И намъ страшно, что насъ не понимаютъ и намъ не вѣрятъ…
— Одно другому не мѣшаетъ.
— Наслаждаться жизнью?.. О, какъ еще хотѣлось-бы этого!.. Но какъ наслаждаться, когда тамъ?.. Когда я думаю о нашемъ счастьѣ, мнѣ все кажется, что это миражъ… Вотъ-вотъ все разлетится въ прахъ и ничего не останется.
Мадемуазлель Соланжъ быстро и рѣшительно подошла къ машинѣ. Гурiй открылъ ей дверцу кареты.
— Миражъ?… — сказала она.
Гурiй отрицательно покачалъ головой. Мадемуазелль Соланжъ взялась за руль и пустила машину.
— Куда-же мы ѣдемъ?.. Продолжать наше путешествiе, или поѣдемъ внизъ, домой, къ моему отцу, чтобы начать наше новое путешествiе, уже вмѣстѣ, до самой смерти?..
Гурiй не отвѣтилъ. Онъ взялъ руль изъ рукъ мадемуазелль Соланжъ и сталъ поворачивать машину.
Автомобиль безшумно и мягко катился съ крутого спуска. Подъ нимъ бѣлопѣннымъ потокомъ неслась и шумѣла веселая въ солнечныхъ блескахъ Дордонь, горы оставались назади.
Конецъ
Май 1933 — мартъ 1934 г.
Дер. Сантени.