Чтение онлайн

– Миссис Макнаб, – сказал Томас, откусывая хлеб, – не верит в церемонии. Она разделяет точку зрения большинства шотландцев, что каждый из них ничуть не хуже другого. – В голосе Томаса прозвучали веселые нотки.

– Кроме вас, – вставила Фиа. Томас усмехнулся:

– Нет, боюсь, и я не исключение, но я вовсе не уверен, что ее последние слова были адресованы мне.

– Миссис Макнаб, – заметила Фиа, – готова целовать землю, по которой вы ступаете. Уверена, что если бы вы попросили ее скинуть платье и сплясать вокруг конюшни, она бы с радостью согласилась.

Томас отломил кусок хлеба, сунул его в рот, пожевал и проглотил.

– Что ж, если ей удалось убедить вас в таких чувствах ко мне, пожалуй, придется подумать о повышении ее жалованья. Для меня и к лучшему, если вы верите, что на свете есть хоть один человек, который относится ко мне с благоговением.

У Фиа округлились глаза. Боже правый, да он же дразнит ее!

А ей... ей так нравится, когда ее дразнят!

Кей и Кора тоже иногда дразнили ее. Безыскусная радость и привязанность детей всегда доставляли Фиа огромное удовольствие. Она была счастлива, что может открыто общаться с детьми – быть с ними такой, какая она есть на самом деле, не притворяться.

Томас смотрел на Фиа с серьезным видом, но в глазах у него блестели искорки веселья.

– Как вы думаете, почему я так считаю?

– Боюсь, что не имею ни малейшего представления, – тихо пробормотала Фиа, стараясь унять частые удары сердца.

– Я тоже. Но смотрите, я в вашей компании уже почти пятнадцать минут, а вы еще... – Что бы Томас ни собирался сказать дальше, он не стал договаривать. Вместо этого наклонился над столом, протянул к ней руку и дотронулся до щеки. – А вы знаете, у вас на лице мука.

Фиа поспешно прикрыла щеку рукой. Глаза ее стали еще круглее, когда она дотронулась до щеки и почувствовала, что лицо ее пылает. Она, которая бывала в обществе в самых смелых туалетах, сейчас зарделась от того, что на лице у нее осталась мука. Или она смутилась от того, что он так смело дотронулся до нее, от его дразнящей улыбки?

Фиа судорожно соображала, что бы ответить, но не находила ничего подходящего. Ей хотелось, чтобы он продолжал дразнить ее, но она совершенно не понимала, почему ей этого хочется. Она никогда ничего не делала спонтанно, предварительно серьезно не обдумав. И все же, пожалуй, не следует допускать, чтобы он продолжал ее дразнить, потому что это открывало новые возможности, которые, в свою очередь, давали толчок дальнейшим отношениям и вызывали непредвиденные последствия.

Она уйдет, уйдет к себе в комнату и там спокойно обдумает, как действовать дальше, определит свои цели, поймет, чего хочет и как достичь желаемого. Но мысли ее, так же как и тело, казались какими-то нереальными, словно она потеряла материальность. Ведь это она должна соблазнять его, напомнила себе Фиа, тревожно глядя на Томаса.

Но соблазнение было ее целью до того, как она узнала, кто такой Томас, сколько он сделал для своих людей. Узнала, что, несмотря на все, что сделал ему и его клану Карр, он не собирался мстить его дочери, дочери своего врага. На самом деле Фиа готова была поставить на кон свою жизнь, что подобная мысль даже не приходила Томасу в голову. Так что же, Боже правый, она делает здесь?

А Томас даже не смотрел в ее сторону. Он сосредоточил все свое внимание на куске мяса, который лежал перед ним на тарелке. Как можно соблазнить мужчину, который усердно расправляется с куском говядины?

Фиа поднялась.

– Пожалуйста, сядьте! – раздался голос Томаса. – Для меня честь быть в вашей компании. – Он произнес эти слова, не отрывая глаз от тарелки. Фиа снова опустилась на стул. Да разве у нее есть выбор, спросила она себя, безуспешно стараясь обидеться. Она же пленница в его доме, он держит ее в полной изоляции, без всяких удобств, а она привыкла к обществу, яркому свету и...

Но ничего не получалось. Как ни старалась Фиа убедить себя, что она жертва, ничего не выходило. Она привыкла быть одна, поэтому жизнь вдали от городского шума, по правде говоря, ей нравилась. Недовольна она была только одним: без Томаса она скучала, ей очень не хватало его все эти дни.

Да, они все еще оставались врагами, кровными врагами. Томас многого не одобрял в ней, думал о ней плохо. Он вырвал ее из общества и привез сюда, поскольку ее присутствие там было опасно для нравственных людей.

Но он же поддерживал ее голову, утешал и помогал, когда ей было плохо на корабле. Он согревал ее на палубе, укутав камзолом и закрывая от холодного ветра своим большим телом, он пришел в ярость, узнав, что у нее не было детства, и он же дразнил ее.

И Фиа сдалась. Она поняла, что запуталась окончательно.

А на самом деле, оставив Фиа в доме одну и исчезнув на несколько дней, Томас отчаянно старался забыть ее. Но хватило его только на пять дней, каждый из которых оказался для него мучительной пыткой. Он вспоминал Фиа почти каждое мгновение, вспоминал такой, какой видел в последний раз, когда она, почти раздетая, стояла в ожидании, пока принесут горячую воду для мытья, совершенно не отдавая себе отчета, какое действие оказывает на него своим видом. Томас возвратился домой с решительным намерением не показывать, как тянет его к ней.

Но даже это самоистязание в определенном смысле было так же сладостно для него, как вид ее нежной кожи и роскошных волос.

Щеки Фиа светились нежным румянцем, прядь черных волос спускалась вдоль шеи и исчезала в вырезе простого платья, совсем простого, он такое и не ожидал увидеть на Фиа. Но даже в этом скромном платье она была все так же неотразима.

Томас подыскивал слова, он не знал, с чего начать, но все-таки заговорил:

– Надеюсь, пребывание в деревне оказалось не очень тяжким для вас.

– Нет, вовсе нет, – сказала Фиа, посмотрев на него. – Я очень люблю деревню.

– Простите меня, я поверил, что ваш муж силком удерживал вас вдали от общества, – негромко произнес Томас, оторвавшись от еды.

Тень презрения появилась на спокойном и ясном лице Фиа.

– Меня это не удивляет, – отозвалась она. – Возможно, вы поверили еще во многое, что говорят обо мне, но это не обязательно правда. – В ее голосе не было прямого упрека, но тем не менее, Томас почувствовал укор. Она продолжила, не дожидаясь ответа: – Грегори Макфарлен никогда не ревновал меня – у него не было причин для ревности, я не давала повода. Я была верна ему до последнего его дня. Я ослушалась его только в одном, это касалось нашего дома. Общего дома у нас не было, я отказывалась ехать с ним в Лондон, а он не желал постоянно жить в Брамбл-Хаусе. В результате мы почти все время жили раздельно.