Непобежденные
Шрифт:
Нечаянно пропущенные клубни на картофельном поле – вот что такое нынешнее священство.
И диво! Душа исполнилась прикосновения Духа Святого!
– «Услыши, Боже, моление мое, вонми молитве моей. От конец земли к Тебе воззвах, внегда уны сердце мое, на камень вознесл мя еси, наставил мя еси. Яко был еси упование мое, столп крепости от лица вражия…»
В счастье облекся, в силу. И ужаснулся.
Из лесу по дороге шел человек. Слышал, конечно, молитву. Совсем юноша.
Высокий, худощавый. Лоб открытый, а по глазам не определишь, доброе ли несет в себе. Глаза спрятал за ресницами. Вдруг глянул. Быстро, цепко. Слышал. Донесет? Но молитву творил поп. Однако ж громко! За пределами церкви. А сие – пропаганда религии. Птицам проповедовал учение Христа? Соснам? В такие мелочи «особая тройка» вникать не станет.
Поравнявшись, прохожий склонил голову, осенил себя крестным знамением и, так и не подняв глаза, подался с дороги лугом, прочь.
Вскрутнулось в груди отца Викторина. Не боль, не смута… Даже матушке Полине Антоновне объяснить бы не сумел странного чувства.
Матушка всякую перемену в жизни прозревает, как прозревает птица свою небесную дорогу.
Сердце услышал.
Советская власть о воспитании народа крепко печется. Соловками воспитывала, Беломорканалом. У нее даже тюрем нет – трудовые колонии.
Тоска объяла: «И во мне трус сидит. Этакий советский зайчишка».
Собирал этюдник, когда на дороге появились с корзинами, с лукошками женщины. Увидели батюшку, обрадовались. Под благословение пошли.
Благословил. А на краешке сознания горестное: этакое увидят, напишут куда надо.
«Куда надо!» – устоявшееся нынче словосочетание.
Могут посадить, могут закрыть храм.
Но женщины такие благодарные, такие домашние – семья. Приход! Легко стало на сердце.
В корзинах у всех грибы, в лукошках, в туесках ягоды.
– Пришла пора белых! – старшая из женщин, Анастасия (он и фамилию помнил – Мартынова), поставила перед ним свою грибную удачу: – Бери, батюшка! Справные какие грибочки-то!
– Красота! – согласился отец Викторин. – Увы! Грибы мне противопоказаны. Для печени тяжелы.
Знал, Мартыновым грибы – подспорье, у них семеро по лавкам.
Подружка Анастасии, Татьяна Хотеева, подала в руки батюшки лукошко с малиной:
– Не откажите! Полина Антоновна варенья наварит.
У Хотеевой пять дочерей и сынок. Старшая дочь замужем, вторая – студентка. Младшей – лет десять, а последнему, сыну, седьмой годок.
Дом у Хотеевых большой, красивый. Глава семейства, Дмитрий Тимофеевич, на локомобильном заводе работает. Нужный производству человек.
– Спаси Бог! – принял ягоды.
– Батюшка! Никак не запомню, ты по четным дням служишь али по нечетным? – Лицо Лукерьи Софроновой – святая простота, а вопрос ужасный.
Второй священник храма – отец Николай Кольцов, из местных. Архиерей перевел протоиерея Викторина из Огори в Людиново ради повышения. Отец Николай в ту пору служил диаконом. Это было в 34-м, а в 37-м грянуло судилище над церковно-кулацкой группировкой тринадцати. Мужчинам, их было девять, – расстрел, четырем женщинам – десять лет лагерей…
Диакона Николая облекли в священнический сан, и уже через малое время пошло в жизни Свято-Лазаревского храма нестроение.
Невежество нового иерея отец Викторин терпел, но что поделаешь с народом? На службах отца Николая в храме пусто.
– Добрые вы мои прихожане! – Отец Викторин поклонился женщинам. – Церковь – дом Божий, нехорошо, когда в нем мало прихожан.
Женщины согласно кивали головами, а Мартынова за всех сказала:
– С тобой, батюшка, покойней. С тобой, батюшка, легче день дожить и завтрашнему дню порадоваться.
Вступать в спор, упрашивать?..
Погрустнел отец Викторин, и тут явно городская приезжая, потому-то, знать, во всем деревенском, задала вопросец:
– Батюшка, война будет?
Ответил строго:
– На дворе мир. Радуйтесь миру.
– Забудь про войну, и война тебя забудет! – зыркнула глазищами на молодуху умница Хотеева.
– Батюшка, а ты в прошлое воскресенье пришлых крестил. Из Огори к тебе приезжали! – опять спроста брякнула Лукерья.
– По старой памяти.
– В Огори церковь-то не закрыли?
– Служат.
Женщины торкали Лукерью: экие разговоры завела! Отец Николай письма на батюшку пишет, и ладно бы архиерею – властям. Всё-де не так у Викторина, всё против правил, против законных указаний. Чем больше пишет, тем меньше паствы видит. А где зависть, там и худо.
– Батюшка! – сказала Мартынова. – Батюшка, про войну мы знаем. «Если завтра война, если завтра в поход… побьем врага в его берлоге». Ты нам скажи главное, ты скажи, как все будет-то? Мы перемрем, батюшки состарятся… После нас-то без Бога будут жить? По своему разумению?
Отец Викторин засмеялся глазами, лицом – худым, болезненным – порозовел.
– С Богом в душе и с Богом в жизни будут жить внуки и правнуки, ибо сказано: «Услыши, Боже, глас мой… от страха вражия изми душу мою. Покрый мя от сонма лукавнующих, от множества делающих неправду». В истории всякое было. Храмы с землей выравнивали, целые народы становились рабами… Но когда вспоминали Бога, Бог приходил и спасал.
– А нас подавно спасет! – обрадовалась Мартынова. – Россия от века православная.
Попрощался отец Викторин с женщинами, к себе пошел, а навстречу – отец Николай. Воззрился на лукошко с малиной. Так воззрился, что забыл на «здравствуй» свое «здравствуй» сказать.
Благословение
До восхода солнца начинал служить утреню отец Викторин.
От семисвечника света больше, чем от окон.
Один пред Богом. Слово в пустом храме тоже одинокое, ударяется, как птица, о стены, ищет… Человека, должно быть.
Очень уж рано. Лазаревская церковь – кладбищенская, на краю Людинова. Старым далеко, а кто не стар, досыпают сладкие минуты перед заводскими гудками.