Шрифт:
ИХ БЫЛО ПЯТЕРО, ПЯТЬ РАЗЛИЧНЫХ ХАРАКТЕРОВ, ПЯТЬ ДРУЗЕЙ, ЧЬЯ ДРУЖБА, НАЧАВШИСЬ В ШКОЛЕ, ПРОДОЛЖАЛА ПОТОМ ЖИТЬ ДОЛГИЕ ГОДЫ.
И ВОТ ОНИ ВЫРОСЛИ, БЫВШИЕ РОМАНТИКИ, МЕЧТАТЕЛИ, ВЫДУМЩИКИ. И НАСТОЯЩАЯ, БОЛЬШАЯ ЖИЗНЬ РАСКРЫЛАСЬ ПЕРЕД НИМИ, И ПО-РАЗНОМУ СЛОЖИЛИСЬ ИХ СУДЬБЫ.
В ЭТОЙ НЕБОЛЬШОЙ ПОВЕСТИ АВТОР СТРЕМИТСЯ ПЕРЕДАТЬ ХАРАКТЕР ПОКОЛЕНИЯ, ТЕХ САМЫХ ЮНОШЕЙ И ДЕВУШЕК, КОТОРЫЕ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ ПРЯМО СО ШКОЛЬНОЙ СКАМЬИ ВЛИЛИСЬ В РЯДЫ СОВЕТСКОЙ АРМИИ И ЗАЩИЩАЛИ СВОЮ РОДИНУ ОТ ФАШИСТСКИХ ЗАХВАТЧИКОВ.
1
Никто не знал, почему Верхний, ведь Нижнего Чудакова и в помине не было. И вообще, почему Чудаков?
Мой дедушка — старый наездник, которого звали по имени-отчеству все завсегдатаи бегов, говорил:
«А что в том такого? В нашем переулке испокон веку одни чудаки проживают…»
Должно быть, он был прав. Потому что даже теперь, спустя годы, мне думается: нигде еще я не встречала таких удивительных, странных людей, волею судеб живших по соседству в одном переулке.
У нас жил Иван Петрович, буфетчик в чайной «Радость», старый, очень худой человек, писавший стихи и охотно читавший их всем и каждому. За одну ночь он мог исписать целую тетрадь, сочинив и поэму, и стансы, и просто, как он выражался, лирически бездумные вирши.
Жила у нас актриса, некогда гремевшая на всю провинцию, хрупкая, очень хорошенькая старушка с кукольным личиком, Мария Антоновна Заболотская.
Зимой она ходила в ветхой бархатной шубке, а летом — в сильно открытых платьях, расшитых стеклярусом, на плечах — пестрое боа из каких-то невиданных перьев.
По утрам она обтирала лицо кусочком льда. Летом лед доставлял мороженщик Матвей, огромный детина, обладавший необычайно зычным голосом.
Мария Антоновна уверяла, что в нем погиб бас первой величины.
Она была одинокой. В двух ее маленьких комнатках, где все стены были увешаны ее портретами в различных ролях, вместе с нею проживало что-то около дюжины кошек, которых она нежно любила.
Особенно умным считался старый кот, родоначальник всего ее кошачьего племени, по имени Лоэнгрин.
Тощий, с пролысинами на лбу и наполовину оторванным хвостом, Лоэнгрин ходил за ней по пятам, как собака. И когда она оборачивалась к нему и совершенно серьезно спрашивала: «Ты не устал, Лоэнгрин?» — он отвечал ей, то ли мурлыкнув, то ли всхлипывая.
Рядом с ней в доме проживал часовщик Кошиц, обрусевший чех, мастер на все руки — он умел чинить все: от водопроводного крана до велосипеда.
У него была привычка говорить с самим собой, причем, если его спрашивали, почему это он разговаривает сам с собой, он отвечал:
«Потому что я не нашел более интересного собеседника…»
Жил у нас в переулке старый моряк, которого мы все, ребята, звали просто «дядя Костя».
Это был невысокий моложавый человек, шумливый и словоохотливый, знавший множество занимательных историй.
Он объездил полмира, был в Америке, в Австралии, плавал вдоль берегов Африки. Его комната была заполнена всякими диковинками, привезенными из разных стран: на полках лежали окаменевшие морские звезды, причудливые сплетения кораллов, мох и странные, чудные растения, добытые с морского дна. Но самое интересное, по-моему, была рыба-меч, лежавшая в пузатой банке со спиртом. Как живые, глядели немигающие прозрачные глаза чудовища, и казалось, еще немного — и морская хищница бросится и вопьется в тебя своей длинной и в самом деле похожей на меч пастью.
Мы, ребята из Верхнего Чудакова, жили между собой дружно — учились в одной школе, ходили купаться на Москву-реку, вместе бегали на коньках.
Самым быстрым, ловким и самым красивым был Зденек Кошиц, сын часовщика Кошица, высокий, с дерзкими глазами и яркой, словно вспышка магния, улыбкой.
Мария Антоновна питала неискоренимую слабость к Зденеку. Она говорила, что он талантлив, необычайно фотогеничен и напоминает одного из первых русских киноартистов — Витольда Полонского. А Зденек подсмеивался над ней, но чувствовалось, что ему нравится, как она говорит.
Обычно Зденек приносил все новости. Он знал, на какой улице будет строиться самый высокий в Москве дом, и когда воздвигнут новый Каменный мост, и сколько точно артистов снималось в «Броненосце Потемкине»…
Как-то так получалось, что все мы, не сговариваясь, подчинялись Зденеку. Он был сильный, бегал быстрее всех, ко всем людям, маленьким и взрослым, относился снисходительно, а порой даже насмешливо.
Зденек первый принес нам новость — буфетчик Иван Петрович поменялся с кем-то квартирой и выезжает из нашего переулка.
Это была правда. Иван Петрович вместе со своим многочисленным семейством переехал неподалеку от Верхнего Чудакова — на Серпуховскую площадь.
По своему обыкновению, он откликнулся стихами на это примечательное для него событие:
Прощайте, родные соседи, Прощайте, добрые друзья! Сегодня ровно в полседьмого Вас покидаю с грустью я. Но я запомню ваши лица И ваш душевный разговор. А если мы когда ругались, Забудьте этот скучный вздор!Можно было подумать, что он уезжает куда-нибудь в Северную Гренландию или к тропику Козерога, а не перебирается всего лишь на несколько кварталов в сторону.
Вскоре мы познакомились с новым соседом, который поменялся квартирой с Иваном Петровичем.
Это было в Донском монастыре, расположенном недалеко от Калужской площади. Мы любили ходить туда. Там было тихо, на деревьях гнездились птицы, изредка перекликались колокола, и густой, медленный перезвон их постепенно угасал в воздухе. В траве были раскиданы полуразрушенные памятники, ангелы с обломанными крыльями, массивные надгробные плиты.