НЕТ
Шрифт:
– Что-то ты больно дисциплинированным стал, с чего бы?
– Я всегда таким был, Евгений Николаевич. И если кто-нибудь вам доложит, будто я нарушитель, не верьте, никому не верьте.
– Ладно. Уговорил, не поверю. А ты чего звонил?
– Хотел спросить: старший лейтенант Блыш у вас был?
– Был.
– Какое впечатление?
– Ничего. Главным образом положительное. Грамотный вроде Документы принес подходящие. Только… только какой-то он больно тихий.
– Тихий?! Да это он прикидывался, понравиться вам старался… Ничего себе тихий!
– Тогда скажи своему Блышу, что очень уж тихих я не люблю. Мне нахальные больше нравятся. Не разгильдяи, а так – нахалы в норме, вроде тебя. Я имею в виду не теперешнего Хабарова, а того молодого, начинающего.
– Благодарю вас, Евгений Николаевич, наконец-то узнал свою настоящую цену. Значит, нахал в норме. Ну что ж – это приятно…
Прошло не более часа, как Виктор Михайлович вернулся домой. Он был уже в деле и чувствовал, как приятно, властно, покоряюще его захватывает темп будничной жизни. Совсем недавно он загорал на беззаботном пляжном побережье Черного моря, и вот все в сторону – и море, и горы, и монотонный шелест гальки, и назойливую музыку прогулочных пароходиков; все в сторону. В памяти мелькнуло лицо Риты. Доброе, чуточку жалкое лицо. Таким оно было в последний момент. Все. Все. Риту тоже в сторону…
Виктор Михайлович связался с начлетом. Федор Павлович сказал, что без него все шло хорошо, неприятностей, слава богу, никаких не было. Еще он пообещал Хабарову сюрприз, "но не по телефону", сказал, что со Збарским вопрос ясен – переводят к Игнатьеву.
– Как он к этому отнесся? – спросил Хабаров.
– От должности начальника летной части отказался, хотя Игнатьев его уговаривал.
– Странно, – сказал Виктор Михайлович, – ему бы начлетом в самый раз.
– Это ты так думаешь, а Збарский рассудил иначе – сказал: "Летать рожденный не должен ползать", и уперся. Правда, по деликатности он это не мне, а в министерстве сказал. Идет летчиком-испытателем в отряд к Рабиновичу.
Потом Хабаров позвонил жене штурмана. Узнал: Вадим пишет довольно часто, чувствует себя вполне прилично. Все ждал, что Хабаров к нему заедет, наведается, но теперь – это уже ясно – не дождется. А курорт ругает: "Инвалидный комбинат. Сбор слепых и нищих. Только из великой преданности идее здесь можно выдержать больше пяти дней". Последнюю фразу жена штурмана процитировала по письму Орлова.
Цитата была настолько в духе Вадима, что Хабаров даже хохотнул, хотя ничего смешного в этих словах не содержалось.
Набирая темп, Виктор Михайлович сбегал еще в гараж. Прогнал мотор в застоявшейся машине, подкачал скаты, проверил тормоза. Поглядел на часы и, решив, что успеет, поехал в магазин подписных изданий. Надо было выкупить очередные тома Толстого, Голсуорси, Детской энциклопедии (энциклопедию он выписывал для Андрюшки. Говорил: "Беру на вырост").
Поздно вечером пришел инженер. Василий Акимович съездил на две недели порыбачить, вернулся и доживал отпуск дома. Возился с ремонтом. Вид у него был далеко не мажорный. Поговорили о том, о сем, потом Хабаров сказал:
– А ты мне не нравишься, Акимыч.
– Тебе – ладно. Я сам себе не нравлюсь.
– Чего?
– Задумываться стал. Ложусь – думаю, встаю – думаю, хожу – думаю, водочку кушаю – все равно думаю… Устал думать.
– О чем же ты думаешь, Акимыч?
– Не верю я в вину Углова. Взлетел он нормально, в набор перешел нормально. Потом что-то с управлением у него не заладилось… Что – я не успел понять… И тут двигатели… Он скомандовал нам прыгать и потянулся вверх. Высотой нас обеспечивал… В чем же его вина?
– Мою точку зрения ты знаешь, Акимыч: лететь не надо было. Торопиться не следовало…
– Согласен – ты оказался прав, но все равно не о вине Углова говорить надо, об ошибке.
– Как сказать. Если человек очень уж рвется совершить ошибку, настаивает на своем праве, ошибка автоматически переходит в вину. Но теперь это не главное. Вина, ошибка – какая разница? Бумаги сгниют в архивах, никто к ним больше никогда не возвратится, значит, надо смотреть в корень. Суть искать. Согласен?
– Допустим. И что? Я боюсь схемы управления, не доверяю этой схеме. Перемудрили конструктора, и вот в чем горе – не оставили никакой лазейки для отступления.
Хабаров взял блокнот, в несколько движений начертил тот самый вариант решения, что послал с юга Севсу, и, протягивая листок инженеру, сказал:
– Вот. Погляди, так лучше?
Василий Акимович вооружился очками в тонкой профессорской оправе, внимательно разглядывая рисунок, хмыкал, кое о чем спросил, проверяя себя, потом сказал:
– Это совсем другое дело, тут хоть при отказе гидравлики можно взять управление на себя. Но при чем здесь сороковка?
– На дублере управление собрано по этой схеме.
– А ты-то откуда знаешь?
– Вадим Сергеевич сказал.
– Когда ты его видел?
– Не видел. Телепатия, Акимыч. Телепатия, или чтение мыслей на расстоянии.
Инженер с подозрением поглядел на летчика, нахмурился, видно, опасался нарваться на розыгрыш. Наконец спросил:
– Так ты поэтому вернулся раньше времени?
– Возможно. Инженер хмыкнул:
– Ну Виктор, ну собака. Понимаю. Я все понимаю!
– Собака, говоришь? А знаешь, в чем главное преимущество собаки перед человеком?
– Все понимает и ничего не говорит? – отозвался Василий Акимович.
– Это по анекдоту. А всерьез? – и, выждав чуть, Хабаров сказал: – Собака никогда не предает, а вот с людьми это случается. Даже с приличными людьми случается, Акимыч.