Чтение онлайн

Напротив Сильвия Лазарро наклеивала на окно студии мужа газетную статью. Это была та самая статья, в которой Стэдмена назвали неумехой.

Сульвия вешала ее на всеобщее обозрение не ради оскорбления в адрес одного неумехи, а из-за того, что там было сказано о ее муже, Джоне Лазарро. Там говорилось, что Лазарро — один из необыкновеннейших молодых абстракционистов Флориды. Там говорилось, что Лазарро способен выражать сложные чувства через необыкновенно простые средства выразительности. Там говорилось, что Лазарро писал редчайшей краской — Лазарро писал душой.

Там также говорилось, что Лазарро начал свою карьеру необыкновенным ребенком, которого обнаружили в трущобах Чикаго. Сейчас ему было всего двадцать три. Он никогда не изучал живописи. Он был самоучкой.

Рядом с газетной вывеской в окне висело полотно, заработавшее все похвалы — и, кроме того, двести долларов первой премии.

В картине Лазарро попытался запечатлеть гнетущую неподвижность, тупую боль и холодный пот, предшествующие вспышке молнии. Облака не были похожи на настоящие облака. Они были похожи на огромные серые булыжники, каким-то образом остающиеся пористыми и сочащимися влагой. И земля не была похожа на землю. Она была похожа на тусклую раскаленную медь.

Нигде нельзя было найти приюта. Любому, кто попадет в этот богом проклятый момент в это богом проклятое место, придется ползти по этой раскаленной меди под этими большими влажными булыжниками и молча принимать то, что природа решит обрушить на него.

Это была страшная картина, картина, которую купил бы только музей или очень тонкий знаток искусства. Лазарро мало покупали.

Лазарро и сам был таким — грубым с виду и злым. Он любил казаться опасным, бандитом, которым едва не стал. Он не был опасен. Он боялся. Он боялся, что это он — худший неумеха.

Он лежал в темноте на своей кровати, полностью одетый. Свет в его студию проникал только из окон дома Стэдмена, где энергию не экономили. Он угрюмо размышлял о подарках, которые купил бы на двести долларов премии. Подарки достались бы жене — но кредиторы забрали все деньги.

Сильвия отошла от окна и села на край его кровати. Когда Лазарро ухаживал за ней, она была простой нахальной официанткой. После трех лет жизни с непростым гениальным мужем у нее появились круги под глазами. Постоянные долги превратили ее нахальство в веселое отчаянье. Но Сильвия не собиралась сдаваться. Она думала, что ее муж — второй Рафаэль.

— Почему бы тебе не прочесть то, что о тебе написали в газете? — предложила она.

— Искусствоведы ничего для меня не значат, — сказал Лазарро.

— Но ты много для них значишь, — заметила Сильвия.

— Какое счастье, — монотонно произнес Лазарро. Чем больше критики его хвалили, тем больше ему казалось, что он ползет по раскаленной меди под небесными булыжниками. Его руки и глаза так плохо повиновались ему, что он не мог достичь ни малейшего сходства. Его картины были агрессивны не потому, что он хотел излить агрессию, а просто оттого, что он не мог рисовать иначе. Внешне Лазарро презирал Стэдмена. Но в глубине души он восхищался глазами и руками Стэдмена, который могли сделать то, что Стэдмен приказывал им.

— Через десять дней у лорда Стэдмена день рождения, — сказала Сильвия. Она прозвала Стэдменов «лорд и леди Стэдмен», потому что они были так богаты, а Лазарро — так бедны. — Леди Стэдмен только что показалась из трейлера и толкнула об этом речь.

— Речь? — спросил Лазарро. — Я не знал, что леди Стэдмен умеет говорить.

— Сегодня она научилась, — сказала Сильвия. — Ее выбило из колеи то, что в газете ее мужа назвали неумехой.

Лазарро нежно взял ее за руку:

— Девочка, ты ведь защитишь меня, если кто-нибудь скажет это в мой адрес?

— Я убью каждого, кто это о тебе скажет, — сказала Сильвия.

— У тебя ведь не найдется сигареты? — спросил Лазарро.

— Кончились, — сказала Сильвия. Они кончились в полдень.

— Вдруг у тебя где-нибудь завалялась пачка… — сказал Лазарро.

Сильвия поднялась на ноги:

— Я одолжу у соседей, — сказала она.

Лазарро уцепился за ее руку:

— Нет, нет, нет, — сказал он. — Больше не надо ничего одалживать у соседей.

— Но если тебе так нужны сигареты… — начала Сильвия.

— Пустяки. Забудь, — слегка безумно сказал Лазарро. — Я бросаю курить. Первые несколько дней тяжелее всего. Экономит много денег и улучшает самочувствие.

Сильвия сжала его руку, выпустила ее, подошла к фанерной стене и принялась стучать по ней кулачками:

— Это нечестно, — горько сказала она. — Ненавижу их.

— Кого? — сказал Лазарро, садясь.

— Лорда и леди Стэдмен! — прошипела Сильвия сквозь сжатые зубы. — Всюду демонстрируют свое богатство. Лорд Стэдмен со своей огромной, толстой двадцатипятицентовой сигарой в зубах, направо и налево продающий свои дурацкие картинки… И ты, пытающийся дать миру что-то новое и чудесное — и ты даже не можешь выкурить сигарету, когда тебе хочется!

В дверь настойчиво постучали. Оттуда донесся шум небольшой толпы, как будто поклонники Стэдменов перешли через дорогу.

А тут и сам Стэдмен подал голос за дверью, сказав жалостливым тоном:

— Ну, дорогая…

Сульвия подошла к двери и открыла ее.

За ней стояли: очень гордая леди Стэдмен, очень жалкий лорд Стэдмен и очень заинтересованная толпа.

— Немедленно прочь из окна эту гадость! — сказала Корнелия Стэдман Сильвии Лазарро.

— Что именно прочь из окна? — спросила Сильвия.

— Прочь из окна эту вырезку, — сказала Корнелия.

— Что не так с вырезкой? — спросила Сильвия.

— Ты знаешь, что не так с вырезкой, — сказала Корнелия.

Лазарро слушал, как женщины повышают голос. Сначала голоса звучали спокойно, по-деловому. Но каждое следующее предложение было немного громче предыдущего.

Лазарро подошел к двери студии в последнюю секунду перед тем, как две милые женщины, две милые женщины, доведенные до ручки, вступили в поединок. Облака, нависшие над Корнелией и Сильвией, не были влажными и тяжелыми. Они были светящимися и ядовито-зелеными.