Чтение онлайн

И тем не менее, тем не менее я чувствую, как он приближается, мимолетный промежуток между чужими лицами, между спасениями, когда нечто проступает все яснее, будто за миг до рассвета: проблеск светлеющего неба, первые лучи, отражающиеся в окнах, голоса птиц, пробуждающихся на крышах. В эти мгновения я чувствую, что где—то существует источник меня, цель и смысл моего существования — место, воспоминания и имя, и даже мой собственный рассвет, которому я принадлежу.

...прихожу в себя не на улице, а в странной комнате, откуда видно небо: небо, залитое мягким утренним светом, еще не разгоревшимся в полную силу, мир еще окутан сном. Небо видно сквозь высокие узкие окна.

В комнате восемь кроватей, на трех из них под одеялами выступают тела, но не слышно ни звука, только негромкое гудение и жужжание техники. Больница. Женщина на ближайшей кровати лежит на спине, но вывернувшись вправо. Если бы ей не мешали трубка, пропущенная сквозь отверстие в ее горле, и монитор позади нее, она бы повернулась на бок и свернулась клубком. Дыханиe у нее неглубокое, беззвучное и слишком частое, и от нее пахнет плесенью. Женщина довольно крупная, но сейчас кажется усох

шей и более старой, чем на самом деле. На табличке в ногах кровати написано имя: ДЖЕЙН ДОУ. Я сажусь на стул рядом с ней.

Она ужасно уродлива. Руки у нее толстые, массивные, с крошечными кистями, пальцы все примерно одной длины, даже большой палец почти не отличается от других. Черные волосы — жидкие и спутанные, лицо такое бледное, что все прыщи и рябины на нем выделяются отчетливо, как шрамы от удара бичом. Нос и лицевые кости у нее когда—то были сломаны, довольно сильно. Их не вправили как следует, и теперь ее лицо уже никогда не будет прежним. Но выражение ее лица абсолютно спокойное, безмятежная пустота.

Я знаю ее.

Красное. В красном шевелится. Не хочет, чтобы шевелилось. Мне больно от звука.

Я говорю вслух:

— Я тебя знаю.

Это ты шевелилась в кратом. Он пнул тебя. Блестящее. Я отобрала блестящее.

Зачем я здесь?

Джейн Доу ничего не отвечает. Я и не думала, что она ответит. Но в следующую секунду в комнату вихрем врывается молодая медсестра, она спрашивает, кто я такая. Я могла бы ответить, что сама постоянно задаю себе тот же вопрос, но вместо этого отвечаю, что я — знакомая Джейн Доу. Она тут же тянется к телефону, говоря, что Джейн Доу — это просто условное имя, что так называют женщин, чьего настоящего имени никто не знает, и я, очевидно, эту женщину тоже не знаю. Я могла бы вырвать телефон у нее из рук, выдрать шнур из стены, но вместо этого сижу и жду. Она поворачивается ко мне спиной, некоторое время разговаривает по телефону, вид у нее становится все более и более раздраженный и озадаченный. Наконец она вешает трубку и оборачивается ко мне.

— Как вы сюда проникли, черт возьми? Охрана говорит, что ни кого, похожего на вас, они не видели!

Это негритянка, высокая и стройная, с маленькой точеной головкой и очень темной кожей. Довольно хорошенькая, но сейчас растеряна и оттого всерьез рассержена.

Я говорю:

— У дверей никого не было. Я просто вошла.

— Ну, я кого—то точно убью! — бормочет она. Смотрит на часы, делает пометку на листке бумаги. — Головы полетят, я об этом позабочусь!

Она понемногу успокаивается.

— Пожалуйста, уходите, или мне придется вызвать охрану. Вам нельзя здесь находиться.

Я смотрю на Джейн Доу.

— Что с ней?

Медсестра качает головой.

— По—моему, вас это не касается.

Я встаю. Я говорю:

— Скажите, что с ней?

Медсестра пристально смотрит на меня. Интересно, что она видит?

— Если я отвечу, вы уйдете?

— Да.

— На нее напали. Десять—одиннадцать месяцев тому назад. Напали на улице и сильно избили — она едва не умерла. Того мужика, который это сделал, так и не поймали. Когда она падала, она, должно быть, ударилась обо что—то головой — возможно, об угол здания. Был травмирован мозг, произошло кровоизлияние. И с тех пор она находится ирастительном состоянии, — медсестра указывает на другие безмолвные кровати. — Как и остальные присутствующие.

— И вы не знаете, кто она.

— Этого никто не знает. А вы что, знаете? Вы что—то недоговариваете, да?

«О да! Недоговариваю».

— Она навсегда останется такой?

Медсестра — на груди у нее бело—голубой бейдж, на котором написано, что ее зовут Фелисия, — хмурится и медленно отступает к дверям.

— Знаете что, я передумала. Может быть, вам не стоит уходить. Может быть, вам лучше остаться здесь. Я сейчас приведу человека, который сможет ответить на ваши вопросы.

Она вернется с охраной.

Я сажусь. Смотрю в большое, невидящее, уродливое лицо из моего самого первого воспоминания, пытаюсь понять, отчего тьма занесла меня сюда. Я смотрю на моргающие мониторы, и к голове у меня теснится множество вещей сразу, о которых я даже подумать толком не могу, не то что выразить их словами. Их больше, чем я могу охватить, и я так ничего и не успеваю понять к тому времени, как мир снова проваливается во тьму.

«Ее имя! Ее зовут...»

...снова незнакомая, тускло освещенная улица, и я выношу плачущую, безнадежно отбивающуюся девочку из дверей, рядом с которыми в чумазой витрине висит табличка «АЗИАТСКИ МАСАЖ». Девочке лет тринадцать—четырнадцать на вид. Она что—то мне говорит, но я не понимаю ни слова.

Но смотрит она назад, мне за спину, и, обернувшись, я вижу позади небольшую толпу. Пара средних лет, с суровыми, жесткими лицами, двое парней помоложе, приземистых, но с массивными плечами, и мальчишка, похоже, ненамного старше девочки. У мальчишки в руках «розочка» из разбитой бутылки.