Чтение онлайн

Стряхнув с листа бумаги хлебные крошки, я вновь занес перо и прямо под словом «NEVERMORE» начертал: «Александр Монтагю».

Дразнящее ощущение, что это имя откуда-то мне знакомо, переросло в уверенность. Сосредоточив взгляд на этой надписи, я стал перебирать в уме всевозможные контексты.профессиональные — личные — родственные, — в каких мог наткнуться на подобное имя. После четверти часа подобных усилий я ни на шаг не приблизился к разгадке.

Выходя из комнаты, Матушка ненамеренно оставила дверь слегка приоткрытой, и теперь, пока я продолжал сидеть и смотреть на этот лист, понапрасну истощая свой мозг, из гостиной до меня невнятно донесся глубоко волнующий душу напев.

Навострив слух, я внимательнее прислушался к этому мелодичному звуку, к нежному голоску моей любимой сестрицы, исполнявшему песню, которая имела для меня особое — личное — значение.

То была песенка «Никто замуж не берет», которую моя дорогая покойная матушка Элиза По всегда включала в свой театральный репертуар.Настолько мила была ей эта простенькая, но трогательная баллада, что благодарная публика повсеместно стала воспринимать ее как профессиональную «подпись» актрисы. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз слышал эту очаровательную музыку и печальные слова. И теперь, откинув усталую голову на спинку кресла, я прикрыл глаза, внимая сладостной, грустной мелодии, окутывавшей мою душу:

И вдруг меня как громом поразило! Глаза мои широко раскрылись, челюсть отвисла, я резко выпрямился в кресле, приподнялся, перегнулся через стол и дрожащими руками поднял маленький ларец красного дерева, пригнетавший стопку моих рукописей.

Вытащив из среднего ящика стола небольшой медный ключик, я поспешно отпер ларец и начал перебирать его содержимое, пока не наткнулся на то, что мне было нужно: пожелтевшую вырезку из газеты от 1807 года, где описывалось достопамятное выступление моей матушки в роли Корделии в балтиморском театре на Фронт-стрит и перечислялись имена наиболее известных горожан, присутствовавших на представлении.

Достаточно было одного взгляда на эту рецензию, чтобы подтвердить открытие, осенившее меня, пока я слушал чарующее пение сестрицы. Теперь я точно знал, кто такой Александр Монтагю, ибо его имя явно обозначалось в этой статье — не как одного из сотоварищей моей матери по театральному искусству и не как одного из представителей огромной, полной энтузиазма толпы, которая столь неистово рукоплескала ее представлению…

Александр Монтагю был авторомэтой рецензии!

Столь сильную бурю эмоций вызвало во мне это открытие, что я едва сумею передать свою реакцию словами.Вскочив на ноги, я принялся лихорадочно расхаживать по центру комнаты, в то время как мой мозг осаждался целым вихрем взбаламученных мыслей.

За несколько дней до того, в первый раз просматривая это же ревю, я увидел в нем некое зловещее пророчество.

Теперь моя интуитивная догадка подтвердилась с чрезвычайной убедительностью. Не оставалось сомнений в том, что чудовищная цепь события, начавшаяся с убийства хозяйки пансиона, каким-то все еще непостижимым для меня образом была связана с миром американского театра. Но в чем заключалась эта связь? Какой ключ таился в кровавой надписи «NEVERMORE»? И какое отношение, благодаря отдаленной, но все же очевидной связи моей родной матери со всеми этими людьми, убийство Эльмиры Макриди, смерть Роджера Ашера, исчезновение Александра Монтагю имеет ко мне?

Я застыл на месте, перебирая возможные альтернативы.Только один путь представлялся мне уместным: безотлагательно поделиться своим открытием с властями. Хотя сердце мое отнюдь не согревала мысль о необходимости вновь выйти в темный город, я счел своим долгом человека и гражданина подавить в себе эгоистическиеопасения и прямиком направиться в полицию.

Однако я не видел никакой надобности сообщать о своем намерении Матушке.

Погасив настольный свет, я быстро пересек комнату, выскользнул в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь, и прокрался к парадному входу.

Но на пути к дверям меня застигла еще одна мысль. Если — как это казалось теперь вполне вероятным — загадка, в которую я так глубоко погрузился, имела какое-то, пока еще невнятное отношение к моей бедной скончавшейся маменьке, было бы разумнее для начала самостоятельнообследовать жилище Монтагю, а уж потом обращаться в полицию.

Мною двигало смутное, но все усиливавшееся и очень тревожившее меня ощущение, что в средоточии этой загадки лежит какой-то страшный секрет, который я один должен — обречен— раскрыть!

Выйдя на улицу, я застегнул на все пуговицы сюртук, сунул руки в карманы и поспешил к дому Александра Монтагю.

Поскольку я не имел ни малейшего желания ВНОВЬ пережить те неприятные минуты, какие выпали на мою долю в начале вечера, я решил избрать не столь безлюдный, хотя и несколько окольныйпуть к жилищу Монтагю и через двадцать минут благополучно добрался до места назначения.

Я надеялся, что дверь в низкое убогое жилище будет открыта, и, повернув ручку, убедился, что мои расчеты оправдались. Но когда я вошел в прихожую, то с некоторым испугом увидел тусклый желтый свет, просачивавшийся из-под двери в спальню, располагавшуюся в дальнем конце загроможденного, зловонного коридора.

На миг я словно оцепенел, и только разум метался лихорадочно, пытаясь осмыслить это странное и совершенно непредвиденное обстоятельство. Возможно ли, прикидывал я, чтобы капитан Расселл или его помощник офицер Карлтон все еще оставались в этом помещении, продолжая расследование? Чтобы проверить данную гипотезу, я откашлялся и громко вопросил:

— Есть тут кто-нибудь?

Звук моего голоса глухо разнесся по темному сводчатому коридору и растворился в тишине. Несколько мгновений спустя я вновь повторил свой вопрос, но на мой призыв опять же никто не ответил.

Очевидно, помимо меня самого, в доме никого не было. Напрашивался очевидный вывод: тот, кто ушел отсюда по-слсдним (кто бы это ни был), забыл погасить масляную лампу.

— Разумеется, — шептал я, убеждая самого себя, — в этом все дело. Другого объяснения нет.

И все-таки не мог избавиться от странного ощущения, которое к тому времени успело полностью завладеть всем моим существом, а именно — что в этом помещении я нахожусь не один. Сложив ладонь чашечкой над левым ухом, я повернул голову в сторону спальни и до предела напряг свой слух. Но оттуда не доносилось иных звуков, кроме легкого, невнятного шороха, как будто слегка колебалась от ветра занавеска.