Чтение онлайн

Разрешив таким образом затруднительный вопрос, к вящему своему удовлетворению, я осторожно прикрыл за собой дверь, спотыкаясь, добрел до невероятных размеров кровати и с глубоким вздохом удовлетворения откинулся на перину, разбросав в стороны руки и ноги. Однако едва я удобно устроился, как в коридоре послышались тяжелые шаги, дверь распахнулась до отказа и на пороге предстала миссис Никодемус, на лице которой выражались недоумение и шок.

— Мистер По! — вскричала она голосом, в котором в равных пропорциях смешались гнев и упрек. — Я видела, как вы уходили — ковыляли,скорее — из зала, и последовала за вами, чтобы спросить, в чем дело. Не ожидала я застать вас распростертым на моей кровати! Как прикажете понимать столь немыслимое нарушение приличий?

С пылающей головой я поспешил сесть и, заикаясь, выдавил из себя первые слова извинения, однако прежде, чем я закончил первую фразу, новый, потрясающий поворот событий лишил меня дара речи.

В дверях за спиной миссис Никодемус материализовалась другая фигура — этого участника маскарада я не замечал ранее. Он придал себе отталкивающее обличье Смерти, как она обычно изображается в средневековом dance macabre. [56]

Среднего роста, до ужаса худая, эта фигура была с головы до ног окутана могильным саваном.Маска, скрывавшая лицо, до такой степени соответствовала облику лишенного плоти человеческого скелета, что от одного этого зрелища кровь застила у меня в жилах.

В руках Смерть сжимала косу с длинной рукоятью; острое как бритва лезвие огромного полумесяца сверкало при свете газового светильника.

При виде этого причудливого — этого жуткого— посетителя лицо мое, в свою очередь, побледнело смертельно, так что миссис Никодемус, остававшаяся возле двери, внезапно воскликнула:

— Что с вами, мистер По? Вы бледны как мел!

Мои органы речи были поражены ужасом, я мог лишь приподнять трепещущую длань и указать в сторону двери.

Этот исполненный отчаяния жест вызвал у миссис Никодемус гримасу недоумения — она повернулась посмотреть, что там у нее за спиной, — и в этот момент страшный призрак высоко занес косу над левым плечом и одним свирепым взмахом рассек почтенной матроне горло!

Будь миссис Никодемус поизящнее или обладай нападающий большей физической силой, голова несчастной вдовы, несомненно, отделилась бы от тела. Из рассеченной шеи фонтаном хлынула кровь, голова упала набок под немыслимым для живых углом. Неумолимый злодей занес высоко над головой смертоносное орудие, подобно скрывающему свое лицо под капюшоном палачу, который добивает осужденного преступника, — и вновь опустил сверкающее лезвие на шею вдовы. На этот раз голова миссис Никодемус, с вытаращенными глазами, с широко раскрытым ртом, полностью отделилась от тела, и обезглавленное туловище, еще одно неописуемое мгновение продержавшись на ногах, покачнулось и рухнуло на пол.

Невероятная жестокость содеянного исторгла вопль безумного ужаса из моей перехваченной спазмом глотки. Все совершилось так близко от постели, что струя артериальной крови из разрубленной шеи злосчастной жертвы хлынула прямо на мой маскарадный костюм. Я дрожал и бился на пышной постели, а жуткий призрак, уронив на пол свою косу, переступил через обезглавленное, распростертое на полу тело зарезанной вдовы и приблизился вплотную ко мне. Изящной белоснежной рукой он приподнял закрывавшую его лицо маску Смерти, и безысходное отчаяние поразило меня, когда я узрел над собой все тот же страшный лик, который дважды видел ранее, — лик, чьи черты, несомненно принадлежавшие женщине, имели тем не менее пугающее сходство… с моимлицом!

Комната поплыла у меня перед глазами, чернильная тьма покрыла все, сознание померкло. За миг до того, как я провалился в полное бесчувствие, призрак склонился надо мной, прижал бледные губы к моему правому уху и шепнул одно, зловещее, роковое слово.

Рек двойник мой: NEVERMORE!

Присущая природе человеческой дуальность,постоянно борющиеся в нас антагонистические устремления — с одной стороны, к утонченному, возвышенному, чисто духовномуопыту, а с другой — к впечатлениям, апеллирующим исключительно к нашему земному и даже похотливомуначалу, — этот феномен представляет собой глубочайшую моральную загадку, над которой на протяжении столетий бились философы. Христианское учение покоится на твердом и несомнительном принципе, а именно: чувственные порывы следует полностью подавить, а буде возможно, и вовсе искоренить из нашей груди. Но и две тысячи без малого лет этой проповеди не отвратили общество от стараний изобретать средства для поощрения самых низменных наших инстинктов наряду с самыми возвышенными.

Так, завсегдатай театра Елизаветинской эпохи, проведя несколько часов в созерцании несравнимого Бёрбеджа, [57] исполнявшего в «Глобусе» роль короля Лира, мог затем посвятить досужий денек публичному зрелищу пытки, терзания, расчленения осужденного изменника. Просвещенный француз эпохи якобинцев отрывался от чтения вольтеровского «Опыта о нравах», [58] чтобы полюбоваться на кровавую работу гильотины посреди площади Революции. И в наше, более образованное, отнюдь не столь варварское время, в нашей стране человек вполне способен, возвратясь в воскресенье из церкви, перед праздничным ужином уделить час-другой чтению какого-нибудь из сильно размножившихся в последние годы дешевых листков, содержание коих сводится к до отвращения наглядным и подробным описаниям чудовищных катастроф, немыслимых злодеянии и жестоких преступлений.

Для хомо сапиенс,чей разум не скован принятыми на веру предрассудками обыденной морали, сосуществование в человеческой душе этих двух по видимости непримиримых побуждений предполагает новаторскую и даже еретическуюидею: вероятно, полного раскрытия своей природы мы достигаем не через подавление своих духовных или чувственных потребностей, а разумно попустительствуя и тем, и другим, ибо эти два устремления отнюдь не исключают одно другое, а, напротив, взаимозависимы и взаимодополните льны, неразрывно связаны узами, которые наука и религия до сих пор не принимали во внимание. Говоря короче (и вопреки нашей ортодоксальной религиозной традиции), вполне вероятно, что для развития высшего своего «я» нужно и низшему дать его грубую, однако стимулирующую пищу, точно так же, как для того, чтобы вырастить совершенную в своей красоте розу, нужно укрепить ее корни в почве, удобренной густым (и зачастую омерзительным) навозом.

И бывает так, что люди выдающихся талантов, существа, чьи духовные и интеллектуальные способности достигли высочайшего уровня, тем не менее в те часы, когда не ищут более возвышенных радостей, извлекают необычайное наслаждение из всего болезненного, ужасного, гротескного и макабрического.Удобства ради приведу в пример самого себя. Наибольшее удовлетворение моей душе доставляет продолжительное созерцание Идеальной Красоты, воплощенной в творениях великих композиторов, в шедеврах живописи, в поэзии избранных авторов, к числу коих я отношу Теннисона, Китса, Шелли [59] и (с некоторыми существенными оговорками, перечислять кои здесь воздержусь ради сжатости своего рассказа) — Кольриджа.

Однако выпадают в моей жизни и другие, почти столь же приятные моменты, когда величайшее удовольствие мне доставляет медитация о самых страшных и чудовищных катастрофах: землетрясение в Лиссабоне — чума в Лондоне — ночь святого Варфоломея — сто двадцать три пленника, задыхающиеся в Черной Дыре в Калькутте, [60] — наводящие трепет преследования Испанской Инквизиции. Словом, я остро, хотя и не болезненно воспринимаю стимулы Поэтического Вдохновения,однако всегда мог извлечь не менее сильное, хотя и в совершенно ином роде, удовольствие из тем, связанных с насилием, кровопролитием, кошмаром.