Невеста-соперница

Балтимор, Мэриленд

Апрель 1835 года

Джейсон Шербрук понял, что пора возвращаться домой, в тот момент, когда, откатившись от Люсинды Фротингейл, уставился в жирную уродливую морду ее мопса Хорейса, злобно на него зарычавшего, и неожиданно, совершенно непонятно почему, увидел своего брата-близнеца. Тот со слезами на глазах махал рукой Джейсону с пристани Истборна. Махал до тех пор, пока корабль не превратился в маленькую точку на горизонте.

Колючий ком подкатил к горлу Джейсона. Глаза подозрительно повлажнели, а сердце заныло так, что казалось, сейчас разорвется.

Джейсон в последний раз оглядел песика, примостившегося под боком хозяйки, и повернулся на живот, прислушиваясь к дыханию женщины и животного. Странно… Всего несколько секунд назад он наслаждался ее ласками, и вдруг непрошеные, принесшие боль воспоминания нахлынули на него. Неизвестно почему его охватило такое нетерпение, что он едва смог лежать спокойно. Ему хотелось одного: выпрыгнуть из теплой постели Люсинды, броситься в океан и плыть до самой Англии.

Спустя почти пять лет Джейсон Шербрук решил вернуться домой.

Этим же утром, ровно в восемь, Джейсон сидел за большим столом в столовой Уиндемов, где уже был накрыт завтрак, и молча оглядывал людей, которые приняли его в дом много лет назад. Супружеская чета и их дети – двое мальчиков и две девочки – за это время стали ему очень дороги. Но наверное, пришла пора расстаться.

Он кашлянул, привлекая их внимание, моля Бога, чтобы прекрасные умные мысли безболезненно превратились в слова и легко сорвались с его языка, чего, естественно, не получилось. Ком в горле разросся до размеров скакового круга.

– П-пора, – хрипло выдавил он.

При этом он не сознавал, что очень похож на слепого, который внезапно обрел зрение. Обрел и сам не знал, что теперь с этим делать. Как ни странно, язык перестал повиноваться. И вылетевшее из горла единственное слово повисло зловещим туманом в столовой Уиндемов.

Джеймс Уиндем, не понимая причины столь странного поведения, вопросительно вскинул темно-русую бровь:

– Пора? Ты о чем? Снова собираешься обогнать Джесси на скачках? Неужели тебе недостаточно всего того, что ты уже успел претерпеть от этой негодницы? Даже Ловкач не доводил тебя до такого состояния.

Джейсон немедленно попался на эту удочку.

– Как ты всегда утверждал, Джеймс, она очень тощая, весит не больше, чем ваша Констанс, поэтому всегда приходит первой. И никакое искусство жокея тут ни при чем.

– Ха-ха! – фыркнула Джесси Уиндем. – Да на вас смотреть жалко! Вечно жуете все те же старые, давно приевшиеся причины и предлоги. По-моему, вы оба видели, как я скакала на Ловкаче – собственном коне Джейсона. Мы мчались так быстро, что ветер развевал вам волосы! Все, на что способен Джейсон, сидящий на Ловкаче, – поднять легкий бриз, который и листочка не пошевелит!

«Ничего не скажешь, увесистая оплеуха», – подумал Джейсон и широко улыбнулся Джесси.

– Папа прав, – заявила семилетняя Констанс, но, немного поразмыслив, все же добавила: – Хотя… возможно, мама весит немного больше меня. Но, дядя Джейсон, вы похожи на папу. Слишком тяжелы, чтобы выступать в скачках. У коня ноги едва не подламываются под вашим весом. Жокеи должны быть малорослыми и худыми. Пусть бабушка твердит, что это позор, когда мама показывает свои ноги всем посторонним мужчинам, которые на нее глазеют, а не сидит с шитьем в гостиной, я все равно не согласна. И та же бабушка вечно жалуется, какая мама тощая, хоть и родила четверых, а это уж совсем несправедливо!

Одиннадцатилетний Джонатан Уиндем, старший из детей, согласно кивнул:

– С твоей стороны, Конни, было несколько грубо высказываться таким образом, а бабушке не стоило бы так оскорблять маму, но факт остается фактом. Мама – женщина, а женщины не должны состязаться с мужчинами.

Джесси кинула в него кусочек тоста. Джонатан со смехом увернулся.

– Мама, ты же знаешь: джентльмены не выносят, когда ты приходишь первой. Однажды я стал свидетелем, как папа едва не заплакал, когда ты в последний момент обогнала его у самого финиша.

– С другой стороны, – вмешался Джейсон, – все, кого я знаю, уверены, что вы родились в седле, и кому какое дело, что у лучшего в Балтиморе жокея имеются гру… э… не важно, я не то хотел сказать.

– Именно так мне и казалось, мама.

– Господи Боже, надеюсь, что нет, – пролепетал Джейсон.

– Я тоже на это надеюсь, – кивнула Джесси. – Нет, не уточняй, по-моему, и без того сказано достаточно.

Джонатан принялся стряхивать крошки тоста с рукава пиджака, и только младшая сестренка Элис заметила коварный блеск его опущенных глаз.

– Как я уже говорил, матушка, ты жесткий наездник, никого не щадишь на пути, а при необходимости становишься злее змеи, но все же подумай: разве искусно заштопанная простыня не приносит куда больше удовлетворения, чем…

– Мне больше нечем швырнуть в тебя, Джон… впрочем… мне под руку случайно попалась премиленькая тяжелая вилка, – обрадовалась Джесси, целясь вилкой в сына. – Предлагаю ретироваться с миром, или последствия могут быть весьма тяжкими.

– Сдаюсь, – вздохнул Джонатан, беспомощно поднимая руки и едва не до ушей растягивая губы в улыбке. – Прошу пощады и ретируюсь.

– Пола, дядя Джейсон? Сто именно пола? – очаровательно прокартавила четырехлетняя Элис, подавшись к нему всем тельцем.

Если бы они не сидели за столом, она уже успела бы взобраться к нему на колени и свернуться калачиком, как привыкла с самого раннего детства. Он не знал, что сказать: в голове было пусто. Не слыша ответа, Элис вскинула голову. На длинных кукольных ресницах повисли две огромные слезы.

– Сто-то слуцивось, пвавда? Ты больсе нас не любис? Хопес застлелить маму, потому сто она тебя побива?