Чтение онлайн

Итак, 30 сентября мне исполнилось 24 года, и я привезла в Полесск Машу, чтобы в последний раз отпраздновать свои именины в квартире, где я родилась. Пришла и Людка Калашникова, одна, беременная, с большим животом и отекшими ногами. Сергей, ее муж, тоже был приглашен, но в последнее время он старался все меньше времени проводить в компании Людки. От этого она грустила, завистливо глядя на нас, стройных красивых москвичек, шикарно одетых по случаю праздника, пахнущих дорогими духами. Ну, может быть, я не совсем честно употребляю слово «красивых» во множественном числе, но по сравнению с беременной Людкой я выглядела точно, как фотомодель. Есть женщины, которым беременность идет, но Людка явно не относилась к их числу. Я переводила взгляд с ее одутловатого лица на безупречное личико Маши, и — прости меня, Людка — думала, что они отличаются, как мое прошлое от моего будущего.

— За тех, кто тебя любит, Сонечка, — произнесла мама очередной тост, и я по очереди чмокнула их всех, немного дольше, чем следовало, задержав поцелуй на чутких Машиных губах.

Маша изменилась за последнее время — стала более спокойной, сдержанной, в ее глазах появилась какое–то глубокое и мудрое выражение, а огонек менады зажигался реже, чем раньше. Всего год назад это была просто наркоманка и проститутка, и я должна была быть счастлива этим переменам, но, признаюсь, если менада когда–нибудь окончательно исчезнет, мне будет ее недоставать.

— За успех, девчонки! — я поднялась, гордо выставив руку с бокалом. — В двадцать четыре года я сделала это. Бакалавр экономики с квартирой в Москве! Кто в нашем городе добился большего исключительно своими усилиями?

Сколько стыда, мук и унижения стояло за этими словами, сколько риска и терпения, сколько труда и бессонницы. «Если у меня когда–нибудь будет дочка, если я могу еще рожать, и у меня будет девочка, пусть она никогда-никогда не узнает и сотую долю той мерзости, через которую прошла ее мать, — про себя подумала я. — Святая Богородица, прошу тебя, даже сотая часть для нее — это слишком много».

Известно, что гордыня суть смертный грех, и бывает наказуема. Я не думала, что наказание за грехи происходит буквально, не верила в приметы и в дурные сны. Не то, чтобы я была такой уж рациональной и продвинутой — просто мои коллеги, продающие любовь за презренный металл, слишком много значения придают этим глупостям. Из нескольких десятков проституток, которых я лично хорошо знала, едва ли не каждая любила посудачить о сглазе, порче и пророческих снах. Больше половины хоть раз, да оставляли свои денежки у гадалок, колдуний и цыганок, которых развелось у нас в те годы — не перечесть. Мне был непонятен этот простодушный мистический угар, который, к слову сказать, не обошел ни Валю, ни Сабрину, ни Оксану. Когда кто–нибудь из них пытался втянуть меня в глуповатый бабский разговор о чужих волосах, найденных под ковриком, или там, о черной кошке, из–за которой сегодня ее не выбрал ни один клиент, я отвечала односложно и коротко. Мой совет всегда был одним и тем же: сходите в церковь и поставьте свечу. Если подруга не успокаивалась, я рекомендовала ей душевно поговорить с батюшкой, вот, собственно, и все. Почему я вспоминаю об этом сейчас? Просто вышло так, что я столкнулась сама с тем, что показалось мне наказанием за гордыню. Хотя, возможно, события сами сложились таким образом, что после достижения мною вожделенной цели, последовал ответный ход судьбы.

Маша первая заметила, что за нашим домом следят, и я сразу же сильно испугалась. Было неверное кризисное время, когда Москву наводнила толпа нищих бездельников, готовых за сотню долларов перерезать глотку кому угодно. Меня могли выследить от риэлтерского агентства, где сотрудники знали, что я обладаю немалой суммой для покупки жилья. Любой из них мог навести знакомых бандитов на лакомый кусок, находившийся в руках совершенно беззащитной девушки. Конечно, я не держала деньги в доме — они находились у матери, которая должна была привести всю сумму втайне от всех, на поезде, одевшись поскромнее. Никто бы не заподозрил, что потертая сумка в руках немолодой женщины, вместо копеечной бюджетной зарплаты, скрывает десятки тысяч американских рублей. Но кто в России не знает о паяльнике и утюге, которые развязывали языки битым жизнью, ушлым мужикам, не говоря уже обо мне? Страх пыток и увечий грозил свести меня с ума, мы с Машей закрыли хлипкую входную дверь и задернули шторами окна, понимая, что настоящих злодеев не остановят эти жалкие преграды. Тимур Ахарцахов, как назло, снова уехал за кордон, а кроме него, у меня не было ни единого знакомого, который мог бы помочь в таком деликатном деле. Не считать же нескольких бизнесменов и программистов из «особого списка», которые изредка встречались со мной втайне от жен, и вечно конспирировались от них. Конечно, можно было обратиться к Толику, но я еще не настолько обезумела, чтобы самой указать этому бандиту на легкую поживу. Неопределенность и сомнения изводили нас весь остаток дня, а наутро я поняла, что больше не выдержу, и решила уехать к Борису Аркадьевичу, который по телефону в очередной раз пообещал приютить меня на несколько дней. Мы с Машей решили, что одну ее вряд ли подвергнут нападению — преступников интересовали мои деньги, и, раз так, мы должны были немедленно расстаться. Я оделась по-спортивному, обула на всякий случай кроссовки и поцеловала свою подругу у дверей, пообещав звонить.

— Сильвия? — двое мрачного вида парней двинулись мне навстречу, едва я захлопнула кодовый замок подъезда.

Это обращение сразу озадачило меня — в риэлтерском агентстве знали только мое настоящее имя. Я остановилась.

— Привет тебе от Сахна. Помнишь такого?

У меня немного отлегло от сердца — кто бы и зачем не искал меня, это не было связано с мечтой о квартире и с кровными деньгами.

— С трудом, — я пригляделась к мрачным лицам парней. Нет, никогда раньше мы не встречались.

— А он тебя помнит, — недобрая усмешка скривила вытянутое лицо говорившего. — Из–за тебя, мелкая обезьяна, правильный пацан сел в тюрьму.

Я пропустила мимо ушей подзабытую уже оскорбительную кличку, сообразив, наконец, о чем идет речь: ОБНОН все–таки добрался до наркоторговца Сахно и вытащил его на свет божий из придонной тины.

— Бред какой–то! — заявила я уверенно. — Уже скоро год, как я его даже не вспоминаю.

— Молодец, — неожиданно похвалил меня парень с вытянутой физиономией. — Если бы ты сказала, что не знаешь его, я бы для улучшения памяти выбил у тебя зуб.

Он вытащил из кармана крепкий кулак с набитыми костяшками пальцев и поднес его к моему лицу. Я отступила на шаг.

— Зачем я буду вам врать? — хлопая ресницами, спросила я.

— Короче, — вмешался второй парень, до того молчавший. У него оказалась золотая фикса во рту, и он был одет проще и дешевле своего дружка. — Ему сейчас шьют статью за торговлю наркотиками, и ты по плану ментов пойдешь свидетелем. Мы знаем, что ты уже дала показания против пацана.

— Ваш пацан спрятал наркоту в мою сумочку, — сказала я. — Мне до Сахна дела никакого нет, но, вместо него, я в тюрьму садиться не собираюсь.

— Слышь, ты, шалава, — оскалился тот, что первый заговорил со мной, — мне похуй, сядешь ты, или нет, я же в ментуре не работаю. Но показания свои ты заберешь, типа прошло много месяцев, и ты уже забыла, откуда и что появилось в твоей сумке.

— Но у них протокол есть… — начала я.

— Пусть они засунут в жопу свой протокол. Если свидетель не уверен в чем–то, например, в том, что именно Сахно тебе подбросил дрянь, давняя бумажка теряет силу. Понятно тебе?

— Да, понятно, — кивнула я. Не спорить же было с ними.

— Может, уже сегодня менты тебя найдут, или завтра, или послезавтра. Если слово лишнее вякнешь, мы твой хорошенький ебальничек перьями попластаем — будешь не мужиков потом снимать, а в фильмах ужасов сниматься, — вытянутая голова заржала, приколовшись от собственного каламбура.

— Без грима, — добавил фиксатый.

Угроза содержала в себе и комплимент, но в гробу я видала такие комплименты.

— С Мадлен нам тоже поговорить, или ты ей сама все передашь? — спросил тип с вытянутой головой.