Невидимые, Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич

Невидимые

на обложку

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич

Шрифт:

*** Далеко еще до холмов и до гор еще далеко. Над зеленеющей степью свет лилов, как подписанный приговор, не спеша течет расплесканное молоко облаков, и дрожит редкий воздух, не узнавая себя в упор. Дремлю в самолете, скорчившись. А за бортом — весна. Небо вибрирует, сотрясается ледяное небо, и детские ангелы Рафаэля, растиражированные на миллионах предметов ширпотреба, опираются на него, как Христос — на воду Галилейского озера, усмехаются, слезы льют. Это вам, шепчут, лукавому роду, нужна под ногами почва, нужен вечный приют. Это вы, твердят, неблагодарные твари, с образом в левой, и обрезом — в правой руке, страсти ваши — словно дырка в воздушном шаре, все-то рветесь в лес, волчата на цирковом поводке. Я не слушаю этих безответственных откровений. Я, как и все мои близкие, незадачливый сын земли. Ангелы мои, ангелы, давно ль вы дружили с Веней Ерофеевым — и куда его завели? Я наслаждаюсь полетом, думая в полусне, что пчелиные соты к апрелю совсем пусты, и никаких пастухов в пустыне, конечно, не различишь с такой головокружительной высоты.

«Из ранних стихов»

*** Sous le pont Mirabeau coule la Seine… Всей громадой серой, стальною содрогается над Невою долгий, долгий пролет моста. Воды мутные, речи простые, на перилах коньки морские, все расставлено на места, все измерено, все, как надо, твоя совесть, как снег, чиста, и в глазах сухая прохлада. Это спутник твой — посторонний, спутник твой тебя проворонил, в плечи — голову, в землю — взгляд. Осторожный, умный, умелый, пусть получит он полной мерой, сам виновен, сам виноват. А над городом небо серое, речка, строчка Аполлинера, вырвусь, выживу, не умру. Я оставлю тебя в покое, я исчезну — только с тоскою совладать не смогу к утру, заколотится сердце снова, и опять не сможет меня успокоить дождя ночного стариковская болтовня… 11 апреля 1975

Охотники на снегу

Уладится, будем и мы перед счастьем в долгу. Устроится, выкипит — видишь, нельзя по-другому. Что толку стоять над тенями, стоять на снегу, И медлить спускаться с пригорка к желанному дому. Послушай, настала пора возвращаться домой, К натопленной кухне, сухому вину и ночлегу. Входи без оглядки, и дверь поплотнее прикрой — Довольно бродить по бездомному белому снегу. Уже не ослепнуть, и можно спокойно смотреть На пламя в камине, следить, как последние угли Мерцают, синеют, и силятся снова гореть, И гаснут, как память — и вот почернели, потухли. Темнеет фламандское небо. В ночной тишине Скрипят половицы — опять ты проснулась и встала, Подходишь наощупь — малыш разметался во сне, И надо нагнуться, поправить ему одеяло. А там, за окошком, гуляет метельная тьма, Немые созвездья под утро прощаются с нами, Уходят охотники, длится больная зима, И негде согреться — и только болотное пламя… 1975

*** И. Ф. Уходит город на покой, ко лбу прикладывая холод, и воздух осени сухой стеклянным лезвием расколот. Темные воды — кораблю, безлюдье — сумрачной аллее. Льет дождь, а я его люблю, и расставаться с ним жалею. А впрочем, дело не в дожде. Скорее в том, что в час заката деревья клонятся к воде, бульвары смотрят виновато, скорее в том, что в поймах рек гремит гусиная охота, что глубже дышит человек и видит с птичьего полета: горит его осенний дом, листва становится золою, ладони, полные дождем, горят над мокрою землею…

1977

*** собираясь в гости к жизни надо светлые глаза свитер молодости грешной и гитару на плечо собираясь в гости к смерти надо черные штаны снежно белую рубаху узкий галстук тишины при последнем поцелуе надо вспомнить хорошо все повадки музыканта и тугой его смычок кто затянет эту встречу тот вернется слишком пьян и забудет как играли скрипка ива и туман осторожно сквозь сугробы тихо тихо дверь открыть возвращеньем поздним чтобы никого не разбудить 1978

*** …а жизнь лежит на донышке шкатулки, простая, тихая — что августовский свет. Уходит музыка в глухие переулки, в густую ночь, которой больше нет. Раскаяния с нею не случится, затерянной в громадах городов. Чернеют ноты. Вспархивают птицы с дрожащих телеграфных проводов. Когда б я был умнее и упорней, я закричал, я умер бы во сне — но тополя, распластывая корни, еще не разуверились во мне. Там церковь есть. Чугунная ограда бросает наземь грозовую тень, и прямо в детство тянется из сада давнишняя продрогшая сирень. Я всматриваюсь — в маленьком приделе три женщины сквозь будущую тьму склонились над младенцем в колыбели и говорят о гибели ему. Они поют, волнуясь и пророча, проходит жизнь в разлуке и труде, и добрый воздух предосенней ночи настоян на рябине и дожде… 1978

*** До горизонта поля полыни до горизонта поля полыни а за полынью поля сирени а за сиренью поля беглеца до самой смерти попытка жизни до самой смерти возможность жизни до самой жизни возможность смерти и так без конца без конца Я сам не знаю чего мы ищем паря меж церковью и кладбищем чего мы ищем о чем мы помним когда плывем в небосвод ночной в полях пшеницы в полях сирени убегают в прошлое наши тени ускользают в прошлое наши тени надеждой мучаясь и виной До горизонта вместе с грозою сизые ночи гневные зори вплоть до подземного дома грома до расставанья а дальше врозь дальше на выбор — свист соловьиный шелест совиный явка с повинной в полях несжатых дорога к дому покуда сердце не сорвалось А с двух сторон с двух сторон пригорка снежная оземь легла скатерка где полыхали поля полыни полынья протяжная глубока заснежено сердце а в небе ночами не замерзает речка печали — не замерзает эта река 1977

*** неизбежность неизбежна в электрической ночи утомившись пляской снежной засыпают москвичи кто-то плачет спозаранку кто-то жалуясь сквозь сон вавилонскую стремянку переносит на балкон хочешь водки самодельной хочешь денег на такси хочешь песни колыбельной только воли не проси воля смертному помеха унизительная кладь у нее одна утеха исцелять и убивать лучше петь расправив руки и в рассветный долгий час превращаться в крылья вьюги утешающие нас 1978

*** В Переделкине лес облетел, над церквушкою туча нависла, да и речка теперь не у дел — знай журчит без особого смысла. Разъезжаются дачники, но вечерами по-прежнему в клубе развеселое крутят кино. И писатель, талант свой голубя, разгоняет осенний дурман стопкой водки, И новый роман (то-то будет отчизне подарок!) замышляет из жизни свинарок. На перроне частушки поют про ворону, гнездо и могилу. Ликвидирован дачный уют — двух поездок с избытком хватило. Жаль, что мне собираться в Москву, что припаздывают электрички, жаль, что бедно и глупо живу, подымая глаза но привычке к объявленьям — одни коротки, а другие, напротив, пространны. Снимем дом. Продаются щенки. Предлагаю уроки баяна. Дурачье. Я и сам бы не прочь поселиться в ноябрьском поселке, чтобы вьюга шуршала всю ночь, и бутылка стояла на полке. Отхлебнешь — и ни капли тоски. Соблазнительны, правда, щенки (родословные в полном порядке), да котенку придется несладко. Снова будем с тобой зимовать в тесном городе, друг мой Лаура, и уроки гармонии брать у бульваров, зияющих хмуро, у дождей затяжных, у любви, у дворов, где в безумии светлом современники бродят мои, словно листья, гонимые ветром.

*** Сердце хитрит — ни во что оно толком не верит. Бьется, болеет, плутает по скользким дорогам, плачет взахлеб — и отчета не держит ни перед кем, разве только по смерти, пред Господом Богом. Слушай, шепчу ему, в медленном воздухе этом я постараюсь напиться пронзительным светом, вязом и мрамором стану, отчаюсь, увяну, солью аттической сдобрю смердящую рану. Разве не видишь, не чувствуешь — солнце садится, в сторону дома летит узкогрудая птица, разве не слышишь — писец на пергаменте новом что-то со скрипом выводит пером тростниковым? Вот и натешилось. Сколько свободы и горя! Словно скитаний и горечи в Ветхом Завете. Реки торопятся к морю — но синему морю не переполниться — и возвращается ветер, и возвращается дождь, и военная лютня все отдаленней играет, и все бесприютней, и фонарей, фонарей бесконечная лента… Что они строятся — или прощаются с кем-то?