Чтение онлайн

Когда телефон зазвонил, он отвернулся и заговорил тише:

— Что случилось?

— Его нашли.

— Где?

— В Риме. Вам нужно туда выехать. Подробности узнаете в управлении, но я сразу вас предупрежу: ничего хорошего.

Он устал. Он так устал, что чувствовал, как, несмотря на крутой подъем, его глаза закрываются и тяжелая голова падает на грудь, пока он тащится вверх. Он хотел поддержать голову, примостив ее на жесткий угол спинки своего сидения, но рот, вопреки его стараниям, все равно открывался. Оставалось только надеяться, что он не храпит. Тереза говорила ему, что он храпит, когда едет в поезде. Он подвигал плечом, чтобы голова надежно улеглась, и продолжил свой изнурительный подъем по садовой дорожке. Беппе, садовник, пока держался рядом, но при такой скорости им все равно никогда не нагнать девушку-японку. Она была уже высоко наверху и бежала быстрее, быстрее... К тому же было так темно, что он едва различал ее фигуру.

— Снимите очки.

Этот говорил садовник, которого он тоже не мог как следует разглядеть. Он снял очки, но это совсем не помогло, и, напряженно всматриваясь в темноту, он устал еще больше.

— Когда же мы придем?

Беппе не отвечал. Если не темные очки мешали ему смотреть, то что же тогда? Верхнее освещение в вагоне выключили, потому что все спали, но это не в счет, потому что в садах Боболи сейчас не ночь. Они ведь закрываются с заходом солнца.

— Бутерброды, кофе, минеральная вода, напитки!

Он едет в поезде. В садах такое не продают. Садовник сказал:

— Это сон...

— Я знаю. Я знаю, но не хочу сам подниматься наверх.

Где же японка? И как она бегает по этому гравию босиком?

— Она в своих туфлях.

— Этого не может быть. Они у нас. Она мертва.

— Она не умрет, пока не добежит до пруда. Поэтому я тащу этот цветок.

Вот почему он не видит садовника. Цветок такой большой, что скрывает его целиком. Некоторое время они карабкались в тишине, потом садовник произнес:

— Цветок у нее в квартире засох. Вы его не полили.

— Я не мог... У меня было много других дел.

— Другие дела могут подождать. Если не поливать цветок, то он умрет. Он не может ждать.

— Но было уже поздно! Он уже засох! Я ничего не знал о девушке. Я не знал об Эспозито. Почему мне никто не верит?

— Они вам верят. Вот почему они вас ждут. Нам здесь направо.

Листья лавров хлестнули его по правой щеке, поцарапав ее, но он только сильнее прижался ею к углу спинки, чтобы не упала голова. Они свернули налево и снова начали подниматься, но теперь было уже легче. Когда инспектор понял, в чем причина, его сердце тяжело забилось и капли пота выступили на лбу. Он смотрел вниз, не отрывая глаз от гравия, который плыл у него под ногами как река. Повернуть назад, не потеряв равновесия, было бы невозможно, и, кроме того, как он сейчас понял, за ним шли люди, они окружали его, они кричали, они теснили его и толкали. Это, наверное, были журналисты, прокурорские работники, попутчики из поезда...

Свет в конце дорожки вспыхнул, засверкал, посылая в него ударные волны. Он нагнул голову еще ниже и крепко зажмурил глаза, но от света было не укрыться, и ничто не могло остановить неумолимого скольжения вверх, к пруду.

Он задыхался, болела шея. Невзирая на все попытки удержать голову на спинке, она скатилась вниз, так что подбородок уткнулся в грудь. Ему не удавалось настолько вырваться из сна, чтобы изменить положение. Он знал, что, должно быть, уже храпит, но хуже всего было то, что он чувствовал, как в правом уголке рта собирается слюна, готовая потечь, и он не может ее остановить.

— Он, наверное, очень устал...

— Вы пройдете?

— Да, попробую... спасибо. Извините.

Утешительные голоса. Если бы он мог, то подвинул бы левую ногу, чтобы помочь им, но он не мог. Он хотел, чтобы они продолжали говорить, чтобы не выпускали его из уютной полутьмы поезда, но они замолчали, а одного далекого перестука колес было недостаточно, чтобы удержать его. По мере того как он затихал, мир становился все ярче и вспыхивал, вспыхивал...

— Теперь вы сможете ее увидеть, если посмотрите вверх.

Он не хотел, но ему пришлось. Надо поднять голову, садовник прав. Он совсем не дышит. Прерывисто всхрапнув, он пошевелился, и его голова качнулась от тверди в пустоту, где ярко горел свет. Он смотрел вверх, туда, где у горизонта кончалась усыпанная гравием дорожка, но видел вовсе не ее. На фоне ослепительного неба выступала конная скульптура. Она всегда там стояла, и садовник должен был это знать, раз он тут работает.

— Это она. Ни за что не пойдет шагом, все бегом.

Но, когда они добрались до сада, конная статуя уже скрылась из виду.

Ворота были на замке. Им пришлось перелезать через колючую проволоку и продираться сквозь высокую лавровую изгородь. Девушка стояла спиной к ним у края пруда и смотрела в воду. Она оказалась не такой маленькой, как он думал. Туфли были на ней, так что он, вероятно, и мог бы успеть вовремя, но он шел так медленно, едва передвигая тяжелые, будто свинцовые, ноги. Он не посмел окликнуть ее, боясь, что она от него убежит. Он понемногу приближался. Но разве у нее не черные волосы? Или ему просто вспомнились черные корни водяных гиацинтов вокруг нее? Нет. Она же японка. У японок не бывает таких светлых кудрявых волос до пояса. Откуда эта путаница? Почему он не может даже вспомнить ее имени?

Она уплывала от него вместе с прудом.

— Подождите! Извините! Я просто вас не узнал!

— Я знаю, — донесся издалека ее голос, холодный и очень печальный. — Это потому, что у меня нет лица.

Все дальше и дальше.

— Подождите! Пожалуйста, подождите! Акико! Вас зовут Акико!

Но было поздно. Садовник сказал:

— Она уже мертва. Посмотрите в пруд.

Он не хотел смотреть, но они все стояли вокруг и ждали — Перуцци, Лапо, Сантини, все.

И он вышел вперед, под яркий свет, с бьющимся сердцем, и пот катился у него по вискам. Он думал, что он уже в поезде, но, когда он подошел к кромке пруда, они заставили его ступить на бортик и обойти вокруг, раскинув руки для равновесия, почти до конца платформы. Потом они все зашли в поезд и столпились в главном проходе. Железнодорожная полиция тоже была там, вместе с карабинерами и судебным следователем. Все расступились, пропуская его, и кто-то сказал:

— Это его отец.

Он остановился у кромки пруда, наполненного густой кровью. Дверь туалета была сломана и косо держалась на одной петле. Эспозито скрючился в тесноте, прислонив к стене поднятую голову. Его красивый профиль был безупречен. Он улыбался. У инспектора отлегло от сердца. Он успел!

— Послушай, Эспозито, все будет хорошо. Я тебе обещаю. Я тебе помогу. Мы все тебе поможем.

Он долго говорил с Эспозито. Тот не отвечал, но это было неважно. Важно было то, что, пока он говорил, ему в лицо светил теплый и приятный свет и дышать стало легче. Эспозито понимал слова инспектора, хотя сам Гварначча различал только обрывки собственных фраз: