Чтение онлайн

Тревога сегодняшнего дня, равно как и опасения за день грядущий, неожиданно выплеснулись в последних строках послания. А что, если поручик Толстой сказал генералу Кошелеву правду и экспедиции россиян действительно угрожает опасность? Глупо было бы, обойдя вокруг света, рискуя погибнуть в десятке штормов, переживя ужас корабельного бунта, вдруг сделаться жертвой каких-то разбойных людишек здесь, в Отечестве своем…

Николай Петрович как будто заново оказался участником тайного совета, проведенного нынче генерал-майором Кошелевым.

— Все очень серьезно, милостивые господа, — оглядев собравшихся у него Резанова, Крузенштерна, капитана Федотова и хромого коменданта Петропавловска, выделяя каждое слово, произнес генерал. — Намедни ко мне явился поручик Толстой и сообщил о заговоре, целью коего является захват вашего корабля, капитан-лейтенант…

Кривая улыбка, промелькнувшая на губах Крузенштерна при упоминании фамилии графа в близком соседстве со словом «серьезно», мгновенно испарилась: для морского офицера безопасность корабля — дело святое. И все же Крузенштерн не удержался от вопроса:

— Ваше превосходительство, простите мою дерзость, а вы уверены, что сия новость — не последствие ночи, проведенной графом за бутылкой португальского?

— Мне известна репутация графа… — жестко продолжал Павел Иванович. — Однако похоже, на сей раз он говорит правду… Его слова подтвердили признания кабатчика, коего с пристрастием допросили подчиненные капитана Федотова. Верно, капитан?

Краснолицый Федотов вскочил со стула и, щелкнув каблуками, громыхнул:

— Так точно, ваше превосходительство! Старый мошенник, конечно, упирался, но мы развязали ему язык…

— Посему, — дав знак исполняющему обязанности полицмейстера капитану вернуться на свое место, заключил Кошелев, — нам необходимо предпринять все меры, дабы не позволить злоумышленникам совершить задуманное. Пора положить предел беззаконию, творимому на полуострове ватагой этого негодяя Креста. Я уже дал распоряжения капитану Федотову и коменданту. Вам же, господин Крузенштерн, предлагаю ускорить подготовку «Надежды» к отплытию, а до того момента усилить вахтенную службу и нынче же перевести всю команду на шлюп. Надеюсь, ваше превосходительство, вы одобрите все эти меры? — обратился губернатор к молчавшему до сих пор Резанову.

— Предосторожность никогда не помешает. Со своей стороны, прошу вас, милостивый государь Павел Иванович, выделить мне личный эскорт, и не токмо на период нахождения на берегу, но и для плаванья в Японию. Сие послужит и улучшению вида посольства, и нашей общей безопасности.

— Извольте, ваше превосходительство. Сегодня же отдам распоряжение о предоставлении вам для караула шестерых гренадер с унтер-офицером и барабанщиком.

— Благодарю вас, генерал, — наклонил голову посланник. — Учитывая все опасности, угрожающие кораблю и посольской миссии его императорского величества, я намерен также удалить из состава оной поручика графа Толстого…

— Разрешите напомнить вашему превосходительству, что именно поручику мы обязаны имеющимися у нас сведениями о злоумышленниках, — попытался вступиться за графа не единожды пользовавшийся его хлебосольством капитан Федотов.

…Посланник тогда не удостоил старого служаку ответом, хотя сейчас, наедине с собой, он готов был согласиться, что поступил по отношению к поручику слишком строго. Но теперь, когда не от кого было скрывать свои истинные чувства, камергер мог признаться себе в том, что удаляет Толстого из миссии по одной-единственной причине — не может простить ему предательства в страшный день корабельного суда. «Предавший однажды предаст еще не раз», — попытался успокоить совесть камергер.

Он вновь принялся за письмо Селифонтову и о своем решении освободиться от скандального графа сообщил официально: «Я возвращаю также лейб-гвардии Преображенского полка поручика графа Толстого, раздоры во всей экспедиции посеявшего, и всепокорнейше прошу ваше высокопревосходительство, когда прибудет он в Иркутск, то принять начальничьи меры ваши, чтоб он не проживал в Москве и действительно к полку явился. Я доносил уже из Бразилии о его шалостях, а ныне повторил в донесении моем».

Думать о Толстом больше не хотелось, и вместе с тем пропало желание дописывать письмо, но камергер сделал усилие и завершил послание: «Отправляю также в Санкт-Петербург академика Курляндцева, с коим приключилась жестокая каменная болезнь, и в сопровождение ему даю кандидата медицины господина Брыкина, коим прошу вас, милостивого государя, оказать ваше покровительство и содействие».

«Ну, вот и все», — Николай Петрович отложил перо, пробежал взглядом написанное. Осадок на душе, возникший в связи с решением об отправке из экспедиции графа Толстого, все-таки не рассеялся. Посланник встал из-за стола, с хрустом потянулся и подошел к окну, выходившему в сад. Растворил створки, и сразу же в лицо пахнуло свежестью. Такая в центре России бывает только в начале октября. «Осень на Камчатке наступает раньше положенных сроков…» — подумалось Николаю Петровичу. Как-то сами собой нахлынули воспоминания.

Тихо. Звездно. Безветренно. Такие ночи очень любила его Аннушка. Светлая душа, она, бывало, часами простаивала у окна спальни, глядя в ночное небо, стараясь заметить падающую звезду, загадать желание… По сути, Аннушка всегда оставалась ребенком, девочкой, верящей в чудеса… Пока она была жива, Николай Петрович и сам был склонен к тому же, хотя никогда и не показывал вида. Теперь он знает, что чудес на свете вовсе нет, — смерть забирает у нас самых близких и самых дорогих людей…

Погруженный в невеселые думы, Резанов не сразу обратил внимание, что в саду кто-то есть. Легкий шум под окном вернул его к действительности. По песчаной дорожке, ведущей в глубь сада, шли мужчина и женщина. Они о чем-то негромко, но горячо спорили. А может, и не спорили, а объяснялись в любви… Камергер не смог разобрать ни слова, но голоса… Голоса говоривших были ему определенно знакомы.

Сначала посланник подумал, что кто-то из слуг коменданта, живущих во флигеле, воспользовался свободным временем, чтобы покрутить амуры. Но когда говорившие остановились, Николай Петрович узнал их. Женский голос, вне всякого сомнения, принадлежал супруге камчатского губернатора, а вот мужской, к великому изумлению посланника, был голосом комиссионера Российско-Американской компании Хлебникова.

«Вот те на… Одна в саду, в такой неурочный час да еще с человеком не нашего круга… — передернул плечами посланник, не зная, что и подумать. — Господи, куда движется мир? Неужели и моя Аннушка могла бы так?..»