Чтение онлайн

Они копились, верно целый день.

Потому что полились потоком, которого не ожидал даже я.

Я сидел, тупо уткнувшись лбом в безразличную спинку и плакал.

С перерывами и короткими промежутками забытья — всю ночь до утра.

Я оплакивал маму.

Странное дело, она была еще жива. И прислушавшись, я даже слышал временами кашель, доносившийся из ее спальни.

Но я оплакивал ее уже как мертвую.

Потому что мне ли, познавшему мистические тайны восточных верований, было не понимать, что все это означает конец. Что болезнь есть пущенная бомба с часовым механизмом. Которую нельзя остановить или вынуть.

Конечно, если верить моим учениям, маме предстояло вернуться на землю в другом обличье. Но как я узнаю ее среди тысяч явлений окружающего мира? И, кроме того, мама оставалась христианкой — действовала ли на нее возможность обновления жизни?

Впрочем, об этом я не думал тогда. Мелькнули какие-то обрывки фантастических мыслей, и тут же исчезли.

Потому что неподалеку от меня находился приговоренный к смерти человек. Мой единственный на свете человек. Моя мама.

Я осознавал это и не мог ничего поделать с фактом.

Поэтому я оплакивал ее, давя рыдания — чтобы не услышала через стенки дура сестра и не пришла выяснять, что со мною.

И… И оплакивая еще живую маму, я оплакивал собственную жизнь.

Потому что понял со всей взрослой ясностью: я жив в нынешнем состоянии, лишь пока жива мама. Даже не в материальном смысле, а в гораздо более глубоком, страшном и необратимом. Наша мистическая, имманентная, иррациональная связь была столь сильна, что со смертью одного разума неизбежно должен отказать и другой.

Ну, пусть не отказать — но сегодняшний разговор с врачом уже подломил во мне нечто важное.

Я еще держусь, пока мама жива.

Но что будет, когда она в самом деле умрет?

Об этом было страшно даже думать.

Я знал, что потеряю единственного человека, который любит меня. И которого люблю я. Без мамы мир останется сонмищем враждебных харь, и его останется лишь ненавидеть.

Без мамы, верившей в мое прекрасное будущее, будет поколеблена моя собственная вера в себя. Я не представлял, как буду жить, не имея поддержки в виде самой лишь мысли о маминых ясных голубых глазах…

Все это мрачными порывами проносилось в моем отуманенном сознании.

Когда я, сидя на неудобном стуле в своей комнате, рыдал до рассвета, оплакивая свою еще живую маму…

Утром я осмелился к ней заглянуть. Тщательно умыв холодной водой свое опухшее от ночных слез лицо.

Мама оставалась прежней. И в то же время открывшимся рентгеновским взглядом я уже видел черную, шевелящуюся, словно клубок пауков, опухоль, пожирающую ее изнутри.

Словно сейчас наконец увидев давно происходившее, я заметил, что мама сильно похудела, а кожа ее окончательно утратила белизну.

Я поцеловал ее, она погладила мои черные волосы.

Мы разговаривали так, будто ничего не происходило.

Потом она двумя руками отодвинула от себя мое лицо и внимательно посмотрела в мои глаза. Наверняка мутные после этой невыносимой ночи.

— Ты вчера разговаривал с врачом? — спросила она.

Я кивнул, давя в себе комок и боясь расплакаться уже перед ней.

— Не бойся, — спокойно сказала она. — Я все знаю. Все. На все воля божья.

— Мама, сейчас, наверное, есть новые лекарства, — без всякой уверенности сказал я.

— На все воля божья, — с неожиданной твердостью повторила мама.

И больше мы не возвращались к обсуждению ее болезни. Ни тогда, ни

после.

«Год, от силы два» — звучал приговор.

Вероятно, любой нормальный человек не моем месте тут же бы переиначил свои планы.

Оставил мысль о поступлении в академию, отодвинул прогнозы на будущее.

С тем, чтобы небольшое оставшееся время провести около медленно умирающей мамы. Постараться запечатлеть в памяти ее тающее, уходящее в неизбежность, необратимо меняющееся лицо.

Любой примитивный человечишка, не наделенный долей моих талантов.

Но чисто объективно я не мог ждать дольше возраста, с которого принимали в Академию.

Я не был профессиональным художником, но я уже знал интуитивно, что если вступил на путь к вершине искусства, то там важен каждый месяц. Туда нужно спешить. Пока ясна голова, пока слушаются руки, пока не умерли помыслы.

Я должен был ехать в Академию именно сейчас, через два года после ухода из школы, когда обычные парни получают аттестат.

Конечно двигала мною и еще одна подсознательная причина: я представить себе не мог привязать себя к постели умирающей.

Пусть бы даже то была моя любимая, единственная на свете мама.

Я примерно представлял детали течения этой болезни. Знал, что с прохождением совсем небольшого времени наш дом превратится в лазарет.

Наполненный болью, запахами лекарств и заживо разлагающегося тела.

Я не хотел быть свидетелем всему этому.

Не только потому, что уход за раковой больной был бы мне в тягость. Думаю, что нет. По крайней мере, запахи меня не пугали.

Если я с детства привык таскать воняющего блевотиной отца, ожидая ремня в награду — то мне бы не составило труда ухаживать за умирающей любимой мамой.

Нет, я просто не хотел видеть процесс маминого угасания. Зная, что если допустить это на своих глазах, то превращение человека в остаток сотрет из живой памяти мою прежнюю маму. Светлую и ясную, с лучистыми голубыми глазами…