Незабываемые дни
Шрифт:
От стены к стене по каменному холодному корпусу метались грозные лозунги, ухали проклятья, торжественно и гордо вырывались и застывали над серошинельной массой святые клятвы идти на бой...
– Мы надеемся на ваше оружие, товарищи, оно, может быть, скоро понадобится - отстаивать советскую власть...
– Да здравствуют Советы!
– провозгласил кто-то в установившейся на миг тишине.
И масса неудержно, в каком-то исступлении закричала:
– Ура!.. Ура!.. Ура!..
– Да здравствуют Советы!
– еще раз крикнул тот же голос.
И снова буря криков, восторгов, пламенных клятв...
Солдаты были с нами...
Так рабочих - ткачей, железнодорожников и солдат мы готовили накануне великих дней... Им скоро пришлось сражаться, только не здесь - в Москве, куда их отправляли на помощь.
С этой ли силой не победим? Кто же совладает с нею? У нас и сомнений нет, что победа будет за нами...
Все ближе подходят сроки...
Мы нервно ждем сигнала, ждем окончательных вестей - и они пришли.
Совет рабочих и солдатских депутатов помещался в Полушинском доме, по Советской улице - лучшего места для тех времен не найти. Куда хотите всюду близко: до станции рукой подать, на фабрики тоже недалеко, вот они: Бурылинская, Полушинская, Дербеневская, Гандурина, Ивана Гарелина, Компания, Зубковская - до любой по шесть минут ходу. А это важно: там черпал совет постоянную энергию, видел поддержку, там получал указания, узнавал желанья - оттуда было все, фабрики были опорными пунктами советского могущества в городе.
На пленумах совета, всегда многолюдных, шумных и оригинальных, в течение шести-восьмичасовых заседаний, тянувшихся чаще за полночь, каких-каких только не разбирали мы тогда вопросов: не хватает хлопка на фабрике, угля, железа, тесу, красок - разбираем; где-нибудь кто-нибудь "хапнул", кого-нибудь оскорбили, поколотили, выгнали, наказали самостийно - разбираем; объявился шпион, подмастерья загрубили с рабочими, где-то надумали организовать детский приют, анархисты захватили купеческий дом, крестьяне укокошили помещичью усадьбу - разбираем.
Не было вопроса, который прошел бы, минуя совет: все стекалось сюда.
25-го на 6 часов вечера назначено было заседание совета. Что за вопросы разбирались - не помню, только настроение в тот вечер было исключительное: спорили как-то особенно горячо, неистово, безо всякого соответствия значению вопросов, возбуждались быстро, реагировали на все болезненно; то и дело подавались ядовитые реплики; протестовавшие вскакивали на лавках, словно пузыри на воде: попрыгают-попрыгают и пропадут. А там другие... И можно было видеть, что все эти разбираемые вопросы - не главные, что на них только вымещают что-то кипящее внутри, вот то самое главное, о чем так хочется говорить, чего ждут не дождутся собравшиеся делегаты... Ведь сегодня 25-е... Может быть, утром... может быть, в ночь придет... А может быть, и теперь, вот в эти самые минуты, гремят там орудия, дробят пулеметы, колоннами идут рабочие, и льется, льется, льется братская кровь... Эх, скорей бы узнать! Уж разом бы узнать - все станет легче...
Три раза пытался я связаться с Москвою телефоном - не выходило. Наконец дали редакцию "Известий", и оттуда сообщили незабываемой силы слова:
"Временное правительство свергнуто!"
Чуть помню себя: ворвался в зал, оборвал говоривших, - встала мертвая тишина - и, четко скандируя слова, бросил в толпу делегатов:
– Товарищи, Временное правительство свергнуто!..
Через мгновение зал стонал. Кричали кому что вздумается: кто проклятия, кто приветствия, жали руки, вскакивали на лавки, а иные зачем-то аплодировали, топали ногами, били палками о скамьи и стены, зычно ревели: "Товарищи!.. товарищи!.. товарищи!.." Один горячий слесарь ухватил массивный стул и с размаху едва не метнул его в толпу. Уханье, выкрики, зачатки песен - все сгрудилось в густой бессвязный гул...
Кто-то выкликнул:
– "Интернационал"!
И из хаоса вдруг родились, окрепли и помчались звуки священного гимна... Певали свой гимн мы до этого, певали и после этого многие сотни раз, но не помню другого дня, когда его пели бы, как теперь: с такою раскрывшейся внутренней силой, с таким горячим, захлебывающимся порывом, с такою целомудренной верой в каждое слово:
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов,
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов...
Мы не только пели - мы видели перед собой, наяву, как поднялись, идут, колышутся рабочие рати на этот смертный последний бой; нам уже слышны грозные воинственные клики, нам слышится суровая команда чеканная, короткая, строгая, мы слышим, как лязгает, звенит оружие... Да, это поднялись рабочие рати.
И если гром великий грянет
Над сворой псов и палачей,
Для нас все так же солнце станет
Сиять огнем своих лучей...
Эти вести из Москвы - вот он и грянул, великий гром! Рабочие победили. Рабочие взяли власть... Враг разбит - повержена "свора псов и палачей"...
А солнце сияет, сжигает огнем своих лучей. Да-да, все, как в песне: наш путеводный гимн, самая дорогая, заветная песня, которую пели в подполье рабы, за которую гнали, ссылали, расстреливали, вешали, истязали по тюрьмам, - может ли ошибаться эта песня, вспоенная кровью мучеников?.. Пришли наши дни - их мы ждали. Здравствуй, новая жизнь!..
Первые минуты бешеной радости прошли, но еще долго не могли улечься суетливость, нервность, торопливость. Вспоминалось, как два месяца тому назад, в "корниловские дни" - вот так же, как теперь, сидели мы на этих самых лавках и торопились решить: что делать?
Да - так что же делать, с чего начать? Мы ведь пока узнали лишь о том, что "Александра IV" нет - так Керенского в шутку звали у нас солдаты. Но дальше? Идет ли сражение, или окончилось, да и было ли оно вообще? Разговор по телефону оборвался в самом начале, его, быть может, оборвали сознательно, чтобы не дать нам знать про все, что совершилось. Мы еще не знали тогда о предательской, подлой роли, которую разыграли в великие дни наши почтово-телеграфщики, но предчувствие недоброго было уже у многих. Посыпались градом предложенья - страстные, энергичные, но все больше какие-то фантастические, для дела совершенно негодные:
– Выслать немедленно в Москву на помощь наш полк, а во главу дать членов советского исполкома...
– Идти по фабрикам теперь же, сию минуту, оставив рассуждения; фабричными свистками собрать рабочих, объяснить положение, организовать на месте батальоны и слать их в Москву.
– Прекратить временно всю гражданскую работу, всем влиться в полк: одним - организаторами и политработниками, другим - стрелками...
Как это бывает всегда в подобных случаях - пока горячие головы фантазировали, другие за них думали, соображали, взвешивали обстоятельства, прикидывали разные возможности.