Неженка
Шрифт:
— Мой чемодан! — завопила она ему вслед. — Верните чемодан!
Она помчалась за «кадиллаком», давясь пылью и непрерывно крича, и бежала до тех пор, пока автомобиль не превратился в маленькую точку на горизонте. Тогда она упала на колени прямо посреди дороги.
Сердце молотом стучало в груди. Отдышавшись, она расхохоталась, хотя эти дикие, хриплые звуки лишь отдаленно напоминали человеческие. Наконец-то получилось! Сейчас это ей действительно удалось. И в этот раз все обошлось без смазливого белокурого спасителя. Рядом раздался утробный вой. Она была одна, если не считать бродячего кота.
Франческу затрясло, и она обхватила себя руками, словно боясь рассыпаться. Кот, сойдя на обочину, стал осторожно прокладывать себе дорогу среди зарослей. Из сухой травы выскочил заяц. Франческе показалось, будто отдельные части ее тела уплывают в горячее безоблачное небо — куски рук ног, ее волосы, ее лицо… С тех пор как она прибыла в эту страну, она потеряла все. Все, что имела. Все, чем была. Она потеряла все это, а теперь потеряла и себя.
В голову Франческе полезли витиеватые стихи из Библии — стихи, наполовину выученные когда-то стараниями давно позабытых нянюшек, что-то о Савле, на дороге в Дамаск поверженном в грязь, ослепшем и затем возродившемся к жизни. Сейчас Франческе хотелось родиться вновь. Ощущая под руками грязь, она жаждала чуда, которое сотворило бы ее заново, чуда библейских масштабов… некоего божественного голоса, обращающегося к ней с посланием. И в ожидании этого чуда она, в жизни не молившаяся, вознесла молитву:
— Господи, пожалуйста… сотвори для меня чудо. Пошли мне своего вестника…
Ее молитва была яростной и сильной, ее вера — вера отчаяния — мгновенной и безграничной. Бог ответит ей. Она ждала, что вот сейчас явится посланец в белых одеждах и ангельским голосом укажет путь к новой жизни.
— Я запомнила этот урок, Господи! Я в самом деле запомнила.
Я больше никогда не буду такой испорченной и эгоистичной.
Она ждала, крепко зажмурившись, и лишь слезы бороздили пыль на щеках. Она ждала появления вестника, и в ее сознании стал формироваться некий образ, вначале расплывчатый, но постепенно обретающий все более отчетливые формы. Она напряженно всматривалась в самые отдаленные уголки своего сознания, стараясь узреть своего посланца. Она напряглась и увидела… Скарлетт О'Хару.
Она увидела Скарлетт О'Хару, лежащую в грязи, ее силуэт рисовался на фоне живописного, словно снятого на пленке «Техниколор», склона холма. Франческа увидела Скарлетт, которая кричала: «Господь свидетель, я больше не буду голодать!»
Франческа подавилась слезами, и из груди вырвался истерический хохот. Она опять пала на колени и мало-помалу опять дала волю слезам. «Обычное дело, — подумала она, — и как все к месту. Другие люди молятся и получают удар молнии и ангелов. Мне же явилась Скарлетт О'Хара».
Она встала и пошла не зная куда, просто пошла, чтобы куда-то двигаться. В босоножки как пудра сыпалась пыль, оседая между пальцами ног. Она нащупала что-то в заднем кармане и вытащила оттуда монету в двадцать пять центов.
Франческа уставилась на монету. Одна, в чужой стране, без дома, вероятно, беременная, — не стоит забывать, что за бедствие она претерпела, — она стояла посреди дороги в Техасе, у нее было только то, что надето на ней, двадцать пять центов в руке и видение Скарлетт О'Хара в голове.
И вдруг ею начала овладевать странная эйфория — смелость, даже наглость, ощущение безграничности возможностей. Ведь это была Америка, страна возможностей! Она устала от себя, устала от того, во что превратилась. И готова была начать все сначала. Давалась ли кому-нибудь в истории цивилизации такая возможность нового старта — возможность, предоставленная ей в этот миг?
Дочь Блэк Джека посмотрела на монету в руке, мгновение взвешивала ее на ладони, думая о своем будущем. Если ей суждено стартовать вновь, она не потянет с собой никакого груза из прошлого. Не давая себе шанса передумать, Франческа замахнулась и отшвырнула монету.
Страна была настолько огромна, небо настолько высоко, что она решила взлететь, не думая о посадке.
Глава 17
Холли Грейс сидела на зеленой деревянной скамье у тренировочной площадки и наблюдала, как Далли отрабатывал удар железной «двойкой». Это была уже четвертая корзина мячей, но все они по-прежнему срезались вправо — не эффектный мощный удар, а какой-то уродливый соскок мяча. Скит сутулился на другом конце скамьи; его старая стетсоновская шляпа была надвинута на глаза, будто он и видеть не желал происходящего.
— Что с ним случилось? — спросила Холли Грейс, сдвинув на лоб солнцезащитные очки. — Я много раз видела, как он играет с похмелья, но это что-то новое. Он даже не старается корректировать себя, просто лупит тот же удар снова и снова.
— Ты же можешь читать его мысли, — буркнул Скит, — вот и скажи мне.
— Эй, Далли! — выкрикнула Холли Грейс. — То, что ты делаешь, — почти самые плохие удары вторым железным клэбом за всю историю гольфа! Почему бы тебе не забыть об этой маленькой английской девчонке и не подумать о хлебе насущном?
Далли ударил по очередному мячу головкой железного клэба.
— А почему бы тебе не перестать лезть в мои дела?
Холли Грейс стояла и поправляла за спиной складки своего белого хлопкового блузона, заправленного под ремень джинсов, собираясь спуститься к Далли. Розовая лента была пропущена через кружевной вырез блузона, трепетавший на ветру и западавший в ложбинку между грудями. Когда Холли Грейс проходила мимо последней метки, какой-то мужчина, тренируя замах драйва с поворотом тела, ударил и вообще не попал по мячу.
Холли Грейс одарила его насмешливой улыбкой и заявила, что лучше бы ему бить по мячу, не поднимая глаз от земли.
Далли стоял под ранним солнцем, его волосы светились в его лучах. Холли Грейс взглянула на Далли, прищурив глаза:
— Ну что, дружок, в выходные эти хлопководы из-под Далласа собираются разделать тебя под орех. Я дам Скиту новенький пятидесятидолларовый банкнот и скажу, чтобы все поставил против тебя.
Далли, сидя в центре кучи мячей, наклонился вперед и взял бутылку пива.