Нигредо
Шрифт:
— Нисколько, — откликнулся Генрих и, мельком глянув в окно — они пересекали Эдлитгассе, — крикнул кучеру: — Давай-ка к Пратеру, милейший! — а после обратился к баронессе: — Вы не против небольшой прогулки? Если, конечно, вас не ждут более важные дела.
— Ах, нет! — быстро ответила баронесса. И, видимо, испугавшись, что ее снова не так поймут, поправилась: — Конечно, я не против и полностью в вашем распоряжении. В конце концов, вы делаете для меня так много…
Царапнула совесть — ведь из-за тебя арестовали мальчишку, да, Генрих? — и он, маскируя неловкость живым участием, заметил:
— Это мой долг как наследника и Спасителя. Однако продолжайте. Как вам показался герр Нойманн?
— Изрядным пройдохой! — весело откликнулась баронесса. — Простите, если говорю это столь прямо, ваше высочество. Мне показалось забавным, что его нисколько не смутило обвинение, и даже, казалось, обрадовался этому.
— Слышал, герр Нойманн обожает запутанные дела, — вставил Генрих, украдкой разглядывая точеную шею и красивые скулы собеседницы. Глаза, затененные вуалью, сверкали живым огнем. — Что он предложил?
— Признаться, что Родион был в салоне на Шмерценгассе. В первый раз с непривычки перебрал вина, поэтому и не заметил, как кто-то из собутыльников подкинул ему гнусные памфлеты. Мол, злоумышленник испугался облавы и предпочел скинуть улики. Конечно, Родион сперва возмутился, принялся доказывать, что и не думал кутить в борделе и тем более не пил никакого вина, но герр Нойманн сумел ему доказать, что лучше прослыть повесой, нежели государственным преступником. Тем более, если таким образом удается покрыть настоящего…
Тут баронесса осеклась и посмурнела. Искрящаяся радость во взгляде сменилась тревогой, затем задумчивостью. Генрих снова почувствовал себя неуютно и спрятал руки за спиной.
— Что же вы? — подбодрил он. — Продолжайте, очень интересно, чем закончился разговор.
— Конечно, — баронесса очнулась, встряхнув головой, поправила съехавшую шляпку. — Герр Нойманн запросил характеристику на Родиона, и уже получил заверения от профессуры, что она будет положительной.
«Натаниэль, — подумал Генрих. — Конечно, он в красках расхвалит мальчишку, даже если ни дня ему не преподавал».
— И за все это, — продолжила баронесса, снова светлея лицом, — я обязана вам, ваше высочество! О, как же я была неправа и поспешна! Меня терзает стыд, что я тогда напала на вас в театре… вы были бы трижды правы, если бы отправили меня на эшафот! — голос дал осечку, но тут же выправился: — Однако пожалели несчастную женщину. Ваша доброта и щедрость не знают границ! Я буду молиться за вас перед Богом!
— Пустое, — натянуто улыбнулся Генрих. — Не нужно за меня молиться, баронесса, мне это не помогает.
Экипаж миновал особняки, украшенные угловыми башнями и фахверковыми элементами, и белый камень стен сменился зеленью искусственного оазиса, над которым горбом повисло колесо обозрения.
— Вы знаете, — сказал Генрих, — в отдаленных уголках парка до сих пор разрешено охотиться. Однажды я подстрелил здесь редкого белого оленя. Среди охотников бытует поверье, будто тот, кто его убьет, умрет раньше срока и не своей смертью… Ерунда, конечно!
— Я не люблю охоту, — быстро ответила баронесса. — Бедных зверушек травят собаками и гонят на верную смерть.
— Охота — это спорт, азарт, победа, наконец! — возразил Генрих.
— И побеждает всегда охотник. Вам не кажется, что это нечестно? У зверей нет ни малейшего шанса, тем более, если место их обитания ограничено заповедником вроде этого, — она дернула подбородком, указывая на аллеи, запруженные прогуливающимися толпами. Среди аккуратно постриженных кустарников яркими пятнами выделялись крыши ярмарочных палаток, где можно было купить имбирные пряники и яблоки в карамели.
— Жизнь вообще несправедливая штука, — заметил Генрих, разглядывая прогуливающихся джентльменов, с жаром о чем-то спорящих, крикливых мальчишек, устроивших на аллее игру в догонялки, молоденькую фройлен, покорно семенящую вслед за старой ведьмой — глаза девушки были скромно опущены вниз, но Генрих отметил приятную округлость щечек, белизну кожи и нежный глянец губ. Усмехнулся, потрогал стигматы через перчаточную ткань, и повторил: — Несправедливая и жестокая. Кто-то рождается богачом и всю жизнь купается в роскоши, а кто-то рождается в нищете и, даже будучи одаренным умом и талантом, никогда не достигнет высот, ограниченный собственным социальным статусом, как кандалами. На фоне того, как от голода и болезней ежегодно умирают сотни авьенских граждан, убийство диких зверей кажется меньшим злом.
— Вам откуда знать проблемы бедняков, ваше высочество? — осведомилась баронесса, и Генриху почудилась в ее голосе насмешка. — Вы по праву крови отхватили у жизни ее лучший кусок.
— Который давно встал поперек горла, — ответил Генрих. — Но вы, баронесса, тоже не бедствуете? Ваша семья…
— Моя семья погибла, — резко ответила женщина, черты ее лица по-лисьи заострились. — Я росла сиротой, ваше высочество, поэтому Родион — все, что у меня есть. Вряд ли вы знаете, каково расти без родительской любви. — Высказав это, она вздрогнула, замерла, понимая, что снова сболтнула лишнее, и опалила Генриха испуганным взглядом из-под вуали. Пробормотала: — Простите… Вы затронули столь болезненную для меня тему… Ради Бога, я не хотела упрекать вас ни в чем дурном, и, конечно, не права…
— Конечно, — сдержанно сказал Генрих, волевым усилием подавляя вспыхнувший в нем протестный огонь. — Но иногда можно расти сиротой и при живых родителях. Но откуда бы это знать тем, кто судит о чужой жизни по фотографиям в газетах?
Пожав плечами, он остановил экипаж, и, первым спрыгнув на брусчатку, галантно распахнул дверцу со стороны баронессы:
— Простите, что не подаю руки. Это для вашей же безопасности, не хочу вас испугать.
— Испугать? — удивленно отозвалась она. — Но я совсем не боюсь вас. Разве можно бояться Спасителя?
Она оперлась о его плечо — рука ее оказалась маленькой и теплой, но хваткой, как у обезьянки, — и ловко выпорхнула из кареты.
Конечно, она не боялась. Иначе не угрожала бы его высочеству стилетом в клозете Бургтеатра.
По губам Генриха скользнула улыбка.
— Давайте условимся, — сказал он, — на время прогулки не упоминайте мой титул.
— Вы путешествуете инкогнито?
— По крайней мере, пытаюсь.
— Тогда позвольте совет? — баронесса поправила подол, приподняла вуаль и уставила на Генриха лукавые глаза. — Позаботьтесь о накладных усах и бороде. Сегодня ваши портреты встречаются на каждом шагу, вас сложно не опознать.