Чтение онлайн

Тут началось такое, что и не расскажешь. Старушке отрезали уши, выкололи глаза… Видеть этого я не могла, только слышала стоны. Мертвую, ее бросили в канаву, где уже лежал незнакомый парень.

Продержав два дня, нас выпустили. Мы не поверили своим ушам — ждем смерти, а тут приходят и говорят: «Можете отправляться домой». Несколько секунд мы стояли в оцепенении. Только после того, как нам велели «очистить камеру», мама торопливо вышла, а я за нею следом.

Придя в отряд, мы направились к командиру. Мама обо всем рассказала ему и на чем свет стоит принялась бранить предателя Сазонова. Командир отряда перебил ее:

— Напрасно ты его так…

— Почему это напрасно? — возмутилась мама.

— Ваше счастье, что там был Сазонов.

— Что вы такое говорите?!

Командир спокойно объявил:

— Сазонов не предатель. Он подпольщик, и своим освобождением вы обязаны ему.

Мы все поняли. Мама виновато сказала:

— А я так кляла его…

— Ну что ж, ничего с ним от этого не станется, — сказал командир.

В отряде мы узнали и о той старушке, которую замучили фашисты. Это была мать командира партизанской бригады (фамилии его я не помню). Одевшись нищенкой, она пошла в Руденск, чтобы собрать нужные сведения о немецком гарнизоне. Один предатель узнал ее и донес в полицию. Ее схватили…

Мы остались в отряде. Через несколько дней стало известно, что гитлеровцы расстреляли подпольщика Сазонова. Мама и я очень жалели его.

Поля Николаева (1933 г.)

г. Минск, ул. Ивановская, 36.

На рассвете к нам в Рыбцы приехало много немцев. Они оцепили деревню и стали жечь ее со стороны железной дороги. В тех, кто выскакивал из хат и пытался бежать, стреляли.

Мы тоже собрались было убегать. Мама даже связала в узлы одежду, немного еды. Но к нам зашла тетя Агапа, и мама стала советоваться с нею, что делать: бежать или переждать в подвале.

— Может, они спалят несколько хат, а всех не тронут, — сказала тетя.

— И то правда. Зачем им всех людей губить, — согласилась мама. Тут вошел немец и по-русски спросил:

— Где хозяин?

— На мельницу поехал, — ответила мама.

Немец не стал больше расспрашивать и исчез.

Тотчас же в хату вбежал другой с автоматом, приставленным к животу. Тетя Агапа стояла возле печи, а мама сидела на скамье, у окна, и держала на руках моего младшего братика Петю, которому только-только пошел четвертый год. Ни слова не говоря, немец выстрелил в тетю Агапу. Пуля попала ей в живот. Тетя схватилась за живот рукой, повалилась на пол и крикнула:

— Стреляй, гад проклятый. Стреляй еще, чтобы не мучиться!..

Немец выстрелил второй раз. Тетя Агапа вздрогнула и затихла. Тогда он наставил автомат на маму. Она не двинулась с места. Немец выстрелил и попал маме в плечо. Мама зашаталась и упала со скамьи на пол, прикрывая собой Петю.

Я сидел на печи и из-за трубы наблюдал за всем, что делалось в хате. Немец заметил меня, но не тронул. Мне было тогда семь лет, и он, видно, подумал, что все равно я никуда не убегу.

Когда он вышел, мама шевельнулась и застонала. Я слез с печи и подбежал к ней. Увидев на плече у нее кровь, я заплакал. Петя тоже стал всхлипывать. Падая, мама прижала его рукой. Я осторожно приподнял руку и высвободил братика. Рукав его рубашки был в крови. Петя опасливо оглянулся и побежал к кровати. Я помог ему взобраться на печь.

— Сынок, дай мне воды, — попросила мама.

На скамье, возле печи, стояло ведро. Я схватил кружку, зачерпнул воды и подал маме. Она отпила несколько глотков.

Вдруг я услышал за дверью какой-то треск. Выглянул — в сенях горит сено. От него занялась крыша. Пламя ползло по стенам, белый горький дым шел в хату. Я попробовал вытащить маму, но у меня не хватило сил.

— Что мне делать? — спросил я у мамы.

— Беги, сынок, спасайся, — сказала мама и тяжело застонала.

Я побежал, а про братика-то и забыл.

Через дверь, охваченную огнем, я проскочил в сени, а оттуда — во двор. На гумне у нас стоял стожок сена. Я бросился к нему. Вокруг все горело. От жары снег таял, и вода хлюпала под ногами. Я был в лаптях, и ноги у меня промокли.

Немцы заметили меня и стали стрелять. Тогда я начал бегать вокруг стога, чтобы они в меня не попали. Потом и эти немцы занялись тем же, чем и остальные: ловили коров, овец, свиней и бросали их на телеги. Людей нигде не было видно.

Когда уже вся деревня была в огне, немцы уехали. Я вышел из-за стожка и увидел соседей — Дроздов. Они пытались потушить свою хату, но это им не удалось. Я подошел к ним.

— Возьмите меня, — попросил я.

— А где ваши? Я сказал, что остались в хате.

— Беги в погреб! — махнула рукой старуха.

В погребе было двое их детей: мальчик Шура и девочка Галя. Я сел рядом с ними. Пробыл там, пока не пришла старая Дроздиха и не велела вылезать.

— Пойдем с нами, — сказала она.

От деревни ничего не осталось, только кое-где догорали головешки.

Мы обошли пожарище и направились к поселку, что был за железной дорогой. Там уцелело несколько хат. Мы зашли в одну из них. В хате было много людей: и здоровые, и раненые.

Назавтра вернулся с мельницы мой отец. Он позвал тетю Татьяну, и мы пошли в свою деревню. От нашей хаты остались одни уголья. Мы откопали косточки сгоревших мамы, Пети и тети Агапы, сложили в ящичек и похоронили на усадьбе, поближе к лесу. После этого папа, тетя Татьяна, ее Толя и я переехали в деревню Пережир и поселились у тети Матрены.