Чтение онлайн

Хлебали молча, но, когда подали пироги и квас, сладкий для маленьких, шипучий для взрослых, пошли разговоры.

— Братец, — сказал Евфим, — ты нам-то присмотрел приходы али еще нет? Ты не стесняйся, мы и на захудалое место пойдем, лишь бы Богу служить, да и семейству будет полегше.

Евфим говорил покряхтывая, почесывая то в бороде, то за ухом. Аввакум — мужик грозный, может в сердцах наорать, а то и треснуть. Однако ж и помалкивать нельзя. Живет на земле, а делами занят небесными. Белугу дадут — съест белугу, дадут косточку глоданую, не удивится, а то и вовсе не заметит, погложет вдругорядь.

— Найдется и вам, чай, место, — сказал Аввакум спокойно. — Под моим началом десять церквей, четыре монастыря да еще соборная церковь. Обживемся, кликну клич по всему Юрьевцу — собор нужно ставить новый.

— Али тебе этот нехорош? — удивилась Анастасия Марковна.

— С виду затейлив, да ведь до первого большого пожара. Не верю дереву, верю камню. Потому и церковь наша вечная, что апостол у нее Петр — камень… Меня, правду сказать, завтрашний день заботит. Нынче служба удалась — праздник в душе был. А завтра служить надо вдвое краше. Завтра память по Иоанну Богослову.

— Не думай, отец! Не думай! — сказала Анастасия Марковна. — Верю, Бог даст тебе и завтра силы! И слово даст.

— Я, с утра вставши, двор перемерил, — сказал Евфим. — В книгах записано, что в длину он двадцать четыре сажени, поперек в одном конце в двадцать две, а в другом в десять. Десяти саженей там нет, всего девять!

— Сажень больше, сажень меньше, — пожал плечами протопоп.

— Так ведь за каждую сажень по пять алтын патриарху надо платить.

— Деньги, Евфим, дело десятое.

— Да как же десятое! Прореха на прорехе.

— Бог милостив, — сказал Аввакум и поднялся.

Прочитали благодарственную молитву, пошли по делам.

Аввакум отправился смотреть городские церкви.

Поп Сретенской Кирик трудился перед храмом на хорошо возделанной земле. Кирик был росточка малого, сдобный, как пышечка, работал ловко, с охотой.

«Добрый пример прихожанам», — подумал Аввакум, подходя к попу и здороваясь.

Поп начальству обрадовался, подбежал за благословением.

— Что сажаешь? — спросил Аввакум.

— Репу, — ответил Кирик.

— Как репу?

— Репу, — повторил Кирик, улыбаясь солнцу, протопопу, будущей репе.

— Так это, чай, не огород! — удивился Аввакум. — Перед храмом цветы надо посадить.

— Какой же прок от цветов? — У Кирика бровки так и подскочили. — Репу, чай, есть можно.

— А на что прихожанам твоя репа?! — осердился Аввакум. — На что Господу Богу репа?! Цветы — храму украшение. Не цветы — деревья посади. Яблони. А репу тотчас выдери и выбрось.

— Я всегда репу сажаю! — заупрямился Кирик.

— Потому что дурак! — сказал ему Аввакум. — Зачем, говорю, прихожанам на твою репу смотреть?

— Яблони когда еще вырастут, — покачал головой Кирик. — А репа к осени будет. Я репу сажаю.

— Вот и не сажай боле! Тотчас все повыдергивай.

— Задалась ему моя репа!

— Ах ты, поп глупый! — вскричал Аввакум и, не размышляя более, огрел неслуха посохом по спине.

Поп не ждал такого поворота, присел, сиганул козлом между грядками и укрылся в доме. Аввакум в ярости давил репу, призывая на голову глупого попа силы небесные.

Раздосадованный, тотчас переменил решение обойти церкви и направился в Патриарший приказ. Чтоб делом себя занять, попросил книги сбора патриарших пошлин и налогов. Хотел успокоиться за нудным просмотром цифири, а вместо успокоения — новая тревога. Чуть не у каждого двора недоимки. Двоеженцев более пятидесяти! Дюжина троеженцев!

— Это же вертеп! — закричал Аввакум и, расшвыряв бумаги, побежал к воеводе Денису Крюкову просить пушкарей, чтоб батогами выбить деньги у неплательщиков, и у тех, которые упрямы, и у тех, которым денежка свет застит.

Полицейскую службу в городах несли пушкари. Дело пушкаря город оборонять, но в глубине России откуда врагу взяться? Две и три жизни можно прожить, на враге пушечного боя не испытав. Но и без пушкарей нельзя: помнили в Московском царстве нестроение и погибель в годы Смуты. Однако, чтоб деньги зазря не переводить, пушкарям было велено наблюдать за порядком.

В Юрьевце-Подольском служили девять пушкарей. Троих воевода Крюков дал протопопу для наведения порядка, и в тот же день во дворе Патриаршего приказа батогами вразумили четверых троеженцев.

На вечерне, во время третьего антифона, когда отверзаются «Царские врата», Аввакум заметил, что народ в церкви поредел. Протопоп тотчас послал псаломщика к дверям, приказав никого не выпускать до конца службы. Вскоре у дверей началась возня.

— Ах вы злыдни! — закричал протопоп и кинулся к дверям молотить кулаками ленивых и малодушных. — Служба им велика! Для Бога времени у них нет!

И, взойдя на алтарь, сказал, потрясая гривой волос:

— «Кого я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся. Се, стою у двери и стучу!» Помолимся же, на коленях помолимся! О проклятое неусердие наше!

Прихожане дружно опустились на колени, Аввакум же читал молитвы, а дьякон кадил.

— Да не бойся же ты спину свою согнуть! — Протопоп подошел к одному из молящихся и, положа ладонь ему на загривок, пригнул к полу. — Богу кланяешься, Богу!

— Это же Спиридон! — сказал в алтаре дьякон Аввакуму.

— Коли Спиридон, так и молиться не надо?

— Купец он! В Юрьевце каждый второй амбар — его!

— Вот и должен Бога молить за удачу в делах!