Никон
Шрифт:
Арестованных отвели на Патриарший двор. Сюда же другие стрельцы пригнали еще человек сорок из тех, кто подписал Аввакумову челобитную.
К арестованным вышел князь Мещерский и приказал всех отвести в тюрьму.
— А этого на цепь! — ткнул перстом Аввакуму в грудь.
Протопопа тотчас схватили дюжие слуги, наложили цепь на руки, на ноги, на шею, приковали к железному кольцу, торчащему из стены. И все ушли.
Аввакум поглядел вверх. Звезд было, словно кто-то насыпал их, как зерен птицам.
— Ну вот, батька Неронов, — сказал Аввакум вслух, — ну вот, сравнялись мы с тобою.
Сказал весело, а слезы так и подкатили к горлу.
«Господи! Как же теперь Марковна с детишками управится? Прокопка мал. А скоро еще родится…»
Домой захотелось. Крикнуть захотелось. В ногах захотелось валяться у кого ни попадя, лишь бы отпустили…
И опять на небо поглядел. Показалось — ветер, стекая с крыльев, посвистывает. Птицы летят звездными зернами кормиться.
Сжал в комок всю силу свою, рванулся, и каждый сустав заныл, застонал от боли.
Попробовал лечь и заснуть. Но камни, которыми был вымощен двор, остыли уже. Холода от них, как от ледяных глыб.
Тело пронзил мелкий скверный озноб.
— Слабоват ты, протопоп, на расправу, — сказал он себе и стал перебирать в памяти жития святых мучеников. Думал о мучениках, а перед глазами стояла Марковна, с большим животом, бледненькая, худенькая.
Горько стало! Подумал о Марковне: «Ничего-то хорошего за мной не видела. Всю жизнь гоняли, как паршивую собаку, за правду-то матушку. А ныне что будет, и подумать страшно: патриарха против себя поднял! Это тебе не медведь из берлоги».
Его что-то теснило, что-то мешало ему, и он, приходя в замешательство, понял, что пора справить малую нужду.
Руки цепями задраны к голове, до штанов не достать… И терпения уже никакого нет. Недоставало еще обгадиться на радость Никониановым кромешникам.
«До утра высохнет все», — успокоил себя, облегчаясь.
И тут пронзило его давно забытым детством. Когда сладкий сон обрывался постыдной явью — мокро в постели.
Вспомнил и совершенно успокоился. Ему не было гадко, а только лишь холодно. С удивительной ясностью он знал, что будет у него впереди. А будет — тоска, и мука, и всяческое безобразное неустройство.
Он вспомнил о звездах, поднял голову и — вздрогнул: невидимые птицы склевали-таки небесные зерна, до единого зернышка склевали.
На лицо из тьмы упала, как щелкнула, тяжелая капля.
— Дождь, — сказал он себе и поглядел в темень души своей, призывая светлого ангела.
На рассвете пришли заспанные стрельцы. Как мешок, кинули протопопа в телегу, растянули ему руки, прикрутили веревками к бортам, повезли.
Аввакум мог глядеть только в небо. Гадал про свою новую дорогу по куполам церквей, да сморило. Проснулся, когда приехали. Руки ему развязали, с телеги столкнули, тыркая в спину древками бердышей, погнали через двор.
Протопоп узнал-таки, где он, — Андроников монастырь.
От цепей не избавили. Завели в черный, без окон, каменный сарай, пхнули в яму.
Щекою почувствовал — земля. По запаху понял — сухая земля. И то слава богу!
Намучился за ночь висеть на цепях, а лежать тоже стыдно. Встал на колени, чтоб помолиться Богу, да и призадумался. В какую сторону молиться, где восток? Тьма-тьмущая!
А тут еще в шею впилась блоха. Гремя цепями, хватанул укушенное место — по руке запрыгало. По другой. По ногам.
То ли в яме какой блошивец сидел, то ли сарай был псарней, но стало понятно — житье предстоит веселое.
Перекрестясь, лег на землю и услышал шуршанье.
Тараканы!
Тараканы-то откуда в земле? Встал во весь рост, ощупывая темницу. Над ямой деревянный сруб, в пазах среди сгнившего мха — тараканье прибежище.
Сверчок чвиркнул.
«Эко!» — изумился Аввакум, и тут ему досадно стало — ради блох от молитвы отвратился.
«Ох, человек, человек!» — укорил он себя и, опустившись на колени, бил, считая, поклоны.
Через полторы тысячи прочитал все богородичные молитвы, какие знал, потом еще полторы тысячи поклонов и молитвы во славу Спаса. И уж тогда только позволил себе соснуть.
Проснулся — сверчок поет.
Тараканы шуршат.
Мыши бегают.
Ночь ли, день ли? В животе заурчало, но разве что цепи полизать? И тут о воде вспомнил. Сил нет — захотелось воды. И впрямь цепь лизнул, железо вызвало слюну, во рту и в глотке полегчало.
Анастасию Марковну вспомнил. Оставил-таки одну с детишками. Застонал, но тотчас — сердце на запор, все желания из головы — прочь!
Встал на молитву.
Все молитвы, какие в памяти были, перечел, поклонов отбил тысяч десять. И — никого! Времени уйма прошло. Может, сутки. Никого! Совсем о протопопе забыли.
«Сгноить собираются? — мысль дикой не показалась. — Никон все может».
Вспомнил царя и сам же рукой махнул. Этот у Никона в пристяжных.
От голода крутило кишки.
«Ишь, нежный! — рассердился на себя. — Словно бы и постов никогда не держал!»
Лег, творя в уме молитвы и прося в молитвах, чтоб послал ему Бог избавление от тюрьмы.
Напала сонливость, но сны были короткие, а хотелось всю беду свою переспать.
Вдруг отворилась дверь, и в светлом ее проеме явился светлый человек. Перекрестясь, взял Аввакума за плечо и повел за собой, не освободив от цепи. В светлице — стол да лавка. На столе чашка со щами.
Светлый человек подал Аввакуму ломоть хлеба и ложку.
Щи были горячие, хлеб сладок. Аввакум, как всякий голодный, ел очень быстро, не приметив сначала, что в светлице темнеет. Он заторопился, проливая щи на стол, и совсем темно стало. Ни лавки, ни стола — все та же яма.