Чтение онлайн

Сбегала в аптеку, чтобы выяснить, что он там наглотался. Аптекарь говорит: «Да он средство от клопов покупал, не беспокойтесь. От него клопы не всегда дохнут, а уж о людях что говорить…»

И вот однажды я сказала: «Ну, прощай, Лютик. Я тебе никогда этого слова не говорила, единственный раз говорю, но ты уж поверь ему». Наташку в охапку и без вещей бежала из дому. И всё на этом.

О своем образовании Нина Ивановна не говорит. Стесняется. А оно маленькое: сперва нянчила Тоньку да братишку, потом Наташка прибавилась, так и бегала за ними повсюду, и звали ее на улице «наседкой». Куда ни идет: один на руках, двое за юбку держатся. А потом Лютик учился, опять самой не пришлось, работать надо было. Так, наспех устроилась телефонисткой, потом, мол, перейду. И доучусь. Но так до сих пор и работает телефонисткой.

Кажется, это было в пятьдесят пятом году, однажды в дверь с силой постучали, и на пороге встал человек.

— Да кто там пришел? — спросила она, разглядывая, и вдруг узнала Ивана.

Она не испугалась, только подумала: привидение или не привидение? Лицо черно, и странно молчит. И тогда она сказала:

— Ну что же, приехал — входи, нечего за порогом стоять!

Три дня жил Иван у нее. Пил водку и почти не рассказывал про себя. Ну, попал в плен, сидел в лагере, освободили союзники, потом у наших еще был, что еще… Да, он сказал, конечно, ночью на третий день, что только о ней думал все эти годы и Наташка ему очень нравится. Он и к матери в Клин еще не заезжал, дал телеграмму только, но сперва он решил к ней, чтобы понять, всё ли теперь как нужно.

— Всё, всё, — говорила Нина Ивановна, и счастливо терлась лицом о его волосы, и вдыхала его запах.

Тогда он съездит на пару дней в Клин и вернется сюда. Ему нравится тут, и Наташка нравится. Нужно ей книжек купить и портфель тоже, ведь в школу пора идти. И он устал, тепла хочет, ее хочет, уюта всякого. Вот только к матери на два дня…

— Конечно, только два дня, я и сама не смогу больше, — отвечала Нина Ивановна и всё вдыхала его запах.

— И до сих пор нет моего Ивана, — говорит Нина Ивановна, усмехаясь виновато и вздыхая. Ей еще немного лет, может, тридцать пять, может, и того меньше, и она очень красива. — Наверное, через полгода, — говорит она, — я письмо получила от его дружков. Что пошел он с братом на охоту (оба были выпивши) и брат его нечаянно застрелил. Может, так оно и было, кто знает.

– Поедемте в Ивановку, — говорит Нина Ивановна. — Деревня так себе, горелово-неелово, но осень там необыкновенна! Поедем, ну, — говорит она, обращаясь теперь к Жене. Они не виделись пятнадцать лет, и оба странно молчаливы. Словно бы прислушиваются друг к другу. Они переглядываются быстро, Женя улыбается одними губами, и Нина Ивановна виновато и добро заморгает вдруг, и всё. — Поедем, — говорит Нина Ивановна. — Переночуем, побродим в воскресенье — и домой. У меня от смены двое суток.

Мы садимся в электричку, в Москве переходим на другой вокзал и снова садимся на электричку. Потом от станции идем по шоссе да синим леском, в котором тропинок больше, чем деревьев, и выходим на проселок.

Он сладок по-осеннему, этот пустынный сейчас проселок, и мы молча шагаем с Тоней. Наташка далеко впереди. Нина Ивановна и Женя далеко сзади. А пересохшая пыль, которую мы взбиваем, легка и золотиста, она пахнет перестоялым летом и чужими ногами и хлебом.

Потом нас догоняет Нина Ивановна и произносит:

— Как легко. Вы посмотрите, Женя, как тихо, ведь у нас, крученых-верченых на работе, голова начинает болеть от такой сразу тишины.

Она срывает оставшийся колос, выбирает зернышки и смотрит на Женю. Наверное, они поговорили, так, немного, самую малость, и оттого оба гораздо спокойнее.

Вечером мы играем в игру с рисунками. Кто-нибудь из нее придумывает десять отвлеченных слов, как, например, «любовь», «война», «ненависть», и через короткие паузы произносит их, и все остальные пытаются быстро нарисовать это понятие, как кому это представляется. Потом мы переворачиваем рисунки, чтобы отвлечься от них, и минут десять болтаем о разных разностях. Потом мы снова смотрим на рисунки и пытаемся вспомнить те слова, которые мы изобразили.

Всегда получается смешно. Наташка изобразила любовь в виде губ, протянутых друг к другу, а написала «поцелуй». У Нины Ивановны изображены двери метро, и она никак не может вспомнить, что же это обозначает.

— Мама, тут должен быть «ужас», — говорит Наташка.

— Ах, правильно! — восклицает Нина Ивановна. Я вчера опаздывала на работу, бежала, а у меня перед носом закрылась дверь, и я подумала: какой ужас!

Слово же «любовь» Нина Ивановна изобразила в виде маленького домика, у которого из трубы идет дым.

— Почему дом — это любовь? — спрашивает Наташка.

— Я не знаю, — растерянно говорит Нина Ивановна и смотрит на Женю. И Женя смотрит на Нину Ивановну.

— Фу, какая чепуха, говорит Наташка. Вот у Тоньки все правильно, сердце пробито стрелой… А почему дом?

Мы укладываемся спать. Ночью я просыпаюсь от какого-то странного звука. Как будто кто-то мычит или захлебывается. Я поднимаю голову и слышу торопливые всхлипы и голос Жени:

— Чтоб он провалился, этот несправедливый мир! Ведь моя жена, ну, что ей не хватает, разве птичьего молока, а ведь сука, сука последняя и дрянь!.. Она же не знает слова «работа», а ты… Ты бедствуешь, ты такая хорошая, честная и всё терпишь и терпишь!

Я закрываю глаза, и мне становится нехорошо. Страшновато как-то, когда мужчины вот так плачут. Нина Ивановна успокаивала его, а он всё говорил:

— Надо решать. Надо решать это. Ведь всё сейчас возможно. Наташка меня любит, и я ее… Ведь мы с тобой еще молодые, мы можем создать свой дом!

— Да, да, — отвечает Нина Ивановна. — Я тебя долго ждала. Я почему-то верила, что ты приедешь.

— Я поеду и решу это за месяц. Если она не даст развод…

— Ты не исчезай, — говорит Нина Ивановна. — Ты только совсем не исчезай…

А я засыпаю. Утром опять все смеются, и Нина Ивановна смеется, вынимая солому из волос, и Тонька смеется, и Женя тоже.

— Вы ничего не слышали, а ночью была гроза, — говорит Женя.

— Я никогда ничего не слышу, — кричит Наташка, словно все кругом глухие. — Однажды мы с Тонькой заснули, и маме пришлось выставлять окна. А мы тогда не проснулись.

Мы снова ходим по лесу, обламываем рябиновые ветки с тяжелыми яркими гроздьями, находим два гнилых гриба, смотрим на голубое бледноватое небо с негорячим солнцем посередине и уезжаем домой.