Ниобея, Галчинский Константы Ильдефонс

Ниобея

на обложку

Галчинский Константы Ильдефонс

Шрифт:

И только там, где ныне столько глаз совиных, где пел в июньском жасмине хор скрипок соловьиных,

остался блеск, даже ночью, как золотая строчка: «Я, соловей, певал тут!» — и золото листочка.

А в спальне неборовской, где замки тугие, в простенках гобелены висели дорогие,

и на одном был остров цвета мокрой мяты и сильный ветер, судя по зелени примятой,

и видно было, если светильник приближался, что в глуби гобеленной кабан за ловчим гнался,

как будто на офортах со сценами погони к поэме поэта Шекспира «Венера и Адонис».

Я долго в Неборове бродил по анфиладам — Бежал от Ниобеи, оказывался рядом,

кружил и возвращался по проходам низким. От лампы в Ниобею отлетали искры —

Бетховеновой елки блестки-волоконца, Шопен их вдохновенный переиначил в солнце.

Дул ветер в гобелене. То выл. То тихнул быстро, то на басы бросался, то — по всему регистру,

и лес назад отбрасывал, и брал верха легко он (и гобелен приплясывал в простенке, будто клоун).

Вихрь, заморочив ловчего, играл в ноздрях кабаньих, вел пурпурную осень, как Вакх свою компанию

сатиров и Шопенов на триумф индийский — что у министра Гёте в «Элегиях римских»,

где описанье амфор — скрипок низких глуше; выше — только свечки, Ахерон и души.

ВСТРЕЧА С ШОПЕНОМ

— Monsieur Шопен, вот это да Как попали вы сюда? — Я со звезд лечу во мгле. Мне полегче на земле: клавикорды, старый двор, что-то вроде в до-мажор (сущая безделица, милостивый государь), старых нот старинный лад, осень, листья вдаль летят. — Но куда же вы? Как жаль. Боже мой, в такую даль! Ваша шляпа. — Merci bien. — Bon soir, monsieur Шопен.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СКРИПИЧНОГО КОНЦЕРТА

Месяц в глобус гляделся в библиотечном зальце, по Средиземному морю водил серебряным пальцем,

вглядывался в Сицилию, Францию мигом обшаривал и снова спешил в Византию, обследовав пол-полушария,

и резал свои монограммы в колоколах густозвонных, в медных сердцах Гериона, Николы и Евтифрона,

которым звонить повелела певца Талиарха муза. Потом бродил по карнизам, углам, зеркалам, аркебузам;

с себя, при помощи ветра, тучу стряхнувши рьяно, кружил вокруг канделябров и старого фортепьяно,

зыбким потоком сияя, плыл по стене у пилона, где на другом гобелене был свадебный пир Посейдона,

златом-серебром тканный, словно бы к рифме рифма, и Меркурий подарки всем приносил с Олимпа.

Тут подошли созвездья, стукнули в окна, робея, Дева, Стрелец, Возничий, Весы и Кассиопея,

звезды, милые звезды — столько вас поднебесных, и от века известных, и еще не известных:

Андромеда и Лебедь, Венера, Сириус ясный. И вдруг все звезды погасли. И месяц гоже погаснул.

И Мелюзина погасла. Дрогнула тьма голубея — и тогда засветился во мраке лик Ниобеи,