Чтение онлайн

В Лондоне, этом огромном, холодном и пасмурном городе, знаменитом своими туманами, полным-полно бедняков. Они пьянствуют по той простой причине, что спиртное здесь дешевле еды. Кое-где торговки, переворачивая огромными вилками куски несвежего мяса, жарят его на сале, отдающем рыбьим жиром; неприятный запах разносится далеко по улице. Но и эта вонючая пища достается лишь избранным; остальным хватает денег лишь на то, чтобы выпить у трактирной стойки кружку скверного пойла; опьяняя, оно усыпляет голод.

Женщины с грудными детьми на руках (двое или трое постарше цепляются за подол юбки) сидят на тротуарах, в то время как их мужья дерутся или глазеют на драку.

Толпа все растет. Если вы — на Дрюри-лэйн, то у вас, вероятно, стащат кошелек; если на Риджент-стрит, то, заметив, что вы — иностранец, к вам вероятно, обратится женщина с впалыми щеками и лихорадочно блестящими глазами:

— Я из Франции… Меня увез один мужчина; мы поженились, но наш брак признали недействительным. Он вернулся назад, обзавелся семьей, а я, как видите, осталась здесь…

Тут и совсем молодые девушки, на лицах которых уже лежит печать невзгод, худые, бледные, с угасшим взором. Им хочется одного: утолить голод; все остальное им безразлично.

Между восточным и западным Лондоном виднеется какое-то подобие леса, оголенного, как зимой. Это мачты кораблей, стоящих на Темзе. Между ними, шумно пыхтя, снуют паровые буксиры.

Пусть читатель вообразит себе ночной Лондон: роскошные дворцы и тут же — переулки, кишащие нищим людом; глубокую, широкую и черную Темзу; плохо освещенные рабочие кварталы, унылые улицы, вереницы оборванцев, возвращающихся на ночь в работные дома, словно пчелы — в ульи…

Разница между этими заведениями и парижскими ночлежками заключается в том, что за предоставленный кров здесь надо выполнять какую-нибудь работу. Кров этот трудно назвать гостеприимным: ведь большинство бедняков пользуется им лишь потому, что их принуждает к этому полиция. Хлеб общественной благотворительности горек повсюду….

Кроме сотен несчастных, постоянно живущих в работных домах, там ежедневно находит себе ночлег несколько сот пришлых. Помещения, предназначенные для простонародья, обычно похожи либо на мертвецкие (таковы тюремные камеры и спальни работных домов), либо на загоны для скота, с той лишь разницей, что для скаковых лошадей соломы не жалеют…

Путник, постучавшийся поздно вечером в дверь Сент-Панкрасского работного дома, был, видимо, очень утомлен. Он не говорил по-английски, но, догадавшись, что служащий спрашивает его имя, фамилию и профессию, ответил:

— Керван Дарек, француз.

Не зная, как по-английски «крестьянин», он жестами показал, будто вскапывает землю.

Служащий велел ему следовать за собой и повел прежде всего мыться. Эта процедура обязательна для всех, кто желает переночевать в работном доме.

Путник машинально повиновался. Он едва держался на ногах от усталости; по его запылившейся одежде видно было, что он пришел пешком издалека. Очень высокий, синеглазый, с длинными белокурыми волосами, человек этот отличался той редкой красотой, какая в наши дни почти не встречается. В нем было что-то общее с людьми античного мира.

Когда ему знаками велели снять одежду и надеть ночную рубаху, он сначала вынул из кармана суконной куртки веточку омелы и, привязав к шнурку, повесил себе на шею.

Его привели в спальню, где уже лежало на мешках, набитых соломой, человек тридцать-сорок, укрытых дрянными одеялами. Еще оставалось несколько таких мешков, сваленных в кучу. Новому ночлежнику показали на них. Найдя на полу свободное место, он расстелил мешок и бросился на убогое ложе, не в силах больше сделать ни шагу.

Рядом лежали мужчина, закрывший лицо платком, и мальчик с волосами какого-то странного цвета: не то рыжего, не то черного. По-видимому, их выкрасили, и теперь краска сходила.

— Папа, — шепнул ребенок, несколько стесняясь (он еще не привык так обращаться к названому отцу), — вот этот, рядом с нами, — француз!

— Ну так что? Разве тебе охота рассказать ему о нашей поездке?

— О нет!

Их сосед заснул так крепко, что не чувствовал сквозняка. Даже когда мальчуган, забавляясь, подул ему в лицо, он не шелохнулся.

— Погоди, Джек! — сказал шалун по-английски (хотя они жили в Лондоне не больше месяца, он уже знал немало английских слов). — Здорово устал, видать: даже не притронулся к своей порции хлеба… Мне тут надоело! — продолжал мальчишка, помолчав. — До каких пор нам придется здесь ночевать?

— Там видно будет, — ответил мужчина. — Молчи и дрыхни!

— Еще успею выспаться. До семи часов далеко.

— Все равно, заткни глотку, а то он тебя поколотит.

— Ну нет! — возразил мальчуган. — Вы меня в обиду не дадите.

— Почему?

— Потому что я вам для чего-то нужен, хоть я — из шпаны. Иначе зачем вам было брать меня с собой? Даже господин Николя прогонял меня только после того, как я исполнял его поручение.

— Ну?

— Ну так вот, я вам еще пригожусь.

Мужчина удовлетворенно хмыкнул.

— Скверный мальчишка! Ты что, не любишь меня?

— Люблю, когда вы говорите, что поможете мне вернуться к маме.

— Идиот! Она пошлет тебя к чертям собачьим, твоя мамаша!

— Ну да, пока я такой, как сейчас; но когда я приоденусь, как вы обещали… Да, знаете, мне очень понравилось, когда вы пригласили жандарма ехать с нами в двуколке. Ведь вас-то он и разыскивал! Вот почему вы велели мне разукрасить вам физиономию.

Мужчина замахнулся на мальчишку; тот отскочил и при этом задел спящего соседа, который проснулся от толчка.

— Что такое?

— Ничего. Просто я нечаянно толкнул вас.

— А, ты француз? Послушай, ты не мог бы показать мне, как пройти туда, куда мне нужно?

— Мы с сыном еще плохо знаем Лондон, — вмешался мужчина, прикрывавший лицо платком. — Я работаю здесь же, в этом доме, так как нигде устроиться не могу.

— А кто вы по профессии? — спросил незнакомец, привыкший, видимо, разговаривать без обиняков.

— Каменотес из Вольвика, в Оверни. Меня изувечило, когда мы взрывали скалу.