Чтение онлайн

Прежде чем уснуть, в состоянии полудремы мы через ширму рассказываем друг другу самые важные эпизоды нашей жизни. В темноте мы чувствуем себя раскованнее, некоторые истории смешат до слез. Вечерние разговоры входят в привычку. Мы всегда позволяем друг другу рассказать историю до конца, слушаем не перебивая. Ширма между кроватями вынуждает меня говорить громко, а хотелось бы шептать.

Я описываю сыну наш яли, домик садовника, аромат розового шербета, который Хатем обычно готовит в сильную жару. «Тебе едва исполнился год, а я уже ставила тебя на подоконник послушать, как поет муэдзин в нижнем городе. Ты смотрел в небо и думал, что это Бог в определенные часы обращается к нам из-за облаков. Я показывала тебе тонкие очертания минарета вдали, чтобы ты понял, откуда доносятся эти протяжные звуки. Ты протягивал ручку, сжимал и разжимал пальчики, словно порываясь ухватить крошечный силуэт, призывающий правоверных к молитве. Прошли годы, прежде чем ты понял, что до него целые километры. Пухлой ладошкой ты закрывал мне рот, словно пытаясь помешать мне петь вместе с ним:

Убежденный агностик, твой отец говорил, что ты пошел в него. Он не верил ни в единого Бога, ни в единственную женщину».

Вечер за вечером Hyp рассказывал мне о своем детстве, прошедшем вдали от меня. Отец Мутран заменил ему мать, а отец Камил – отца. В летние каникулы мой сын целыми днями бродил по школьному двору с мячиком под мышкой, в минуты тягостного одиночества с остервенением швыряя его в корзину. Он терял аппетит, худел на глазах. Отец Мутран подозревал, что у Нура анемия, и заставлял пить воду со ржавчиной для повышения гемоглобина.

В сентябре возвращались с каникул другие дети, прошел первый осенний дождь. Одноклассники заменили ему братьев, о которых он так мечтал. Он жил их воспоминаниями о домашних каникулах, повторял за ними «мама», «папа». Его собственный отец вечно сказывался занятым. Признаки анемии пропадали с приездом друзей, к тому же сосед Нура по комнате хранил под кроватью богатые припасы, привезенные из дома, и щедро с ним делился.

Я засыпала под звук его голоса. Он желал мне спокойной ночи и поворачивался на бок. Разглядывал белую стену. А я рассматривала трещину на потолке, освещенную уличным фонарем. Сон настигал нас одновременно.

Стук дождя по окнам квартирки вызывает в памяти неприятное воспоминание. Hyp только родился. Едва оправившись от родов, я занялась своей мастерской, приготовила инструменты, бумагу. После длительного бездействия рука вновь открывала радости каллиграфии. В тот день тоже лил дождь, словно отделяя мастерскую от остального мира. Время шло, все мое тело дрожало от нетерпения при ниде аккуратных клеточек на бумаге, готовых вместить продиктованные Всевышним буквы. Мехмет никак не мог дождаться, когда я выйду к нему. В конце концов он ворвался в комнату, обозвал меня по-албански, разорвал страницу, выволок меня из мастерской и запер дверь на ключ. Целый месяц он носил его в кармане пиджака. Я представляла себе разбросанные по полу листы бумаги, пересохшую чернильницу, чернила, превратившиеся в пыль, кисти, ставшие безжизненными, как тело нашего кота, умершего однажды зимним утром.

Весной Мехмет отпер дверь и был немало удивлен, обнаружив комнату в полном порядке. Стул был приставлен к столу, чистые инструменты разложены по местам. И, что самое странное, обрывки бумаги аккуратно приросли друг к другу без всякого клея. Похоже, кто-то проник в мастерскую и восстановил мое сочинение. Однако оставалось загадкой, кто же великолепным почерком написал на листе этот длинный текст:

По старомодным связкам я узнала почерк Селима. Давненько он не появлялся. Я подозревала, что ему не слишком нравится мой муж – по-видимому, манеры болтливого албанца пробуждали в нем отвращение. Моя тоска по работе растрогала старого каллиграфа. Он все сложил, убрал, почистил, собрал кусочки бумаги – и снова исчез. Мертвых никто не отвлекает, поэтому старик работал не спеша. Пророк наконец-то принял Селима в свой рай, что и было засвидетельствовано в его послании. Только блаженные способны утешить живых.

Hyp уже заснул, а я все говорила и говорила. Мои истории с привидениями навеяли на него сон. Проснувшись на рассвете, он подумает, что старый Селим – всего лишь плод его воображения.

Теперь рассказывает Hyp. Положив руки под голову, он разглядывает потолок, словно читая на нем свое прошлое.

В пятнадцать лет он проводил каникулы в маленькой прибрежной деревушке между Бейрутом и Джуниехом, где куда ни глянь только море и земля. Он отдыхал с отцом, который вновь воспылал интересом к сыну. Пьер познакомился с богатым торговцем парфюмерией из Сайда, мусульманской области на юге Ливана. Отец и сын пробыли в городе целый день: осматривали достопримечательности, бродили по узким улочкам, ведущим к порту. Вид мясных туш, подвешенных на крючки и готовых к разделке, потряс Нура: на углу пустынной улицы его вырвало. Какая-то старуха, сидевшая на пороге дома, принесла воды, протерла ему лоб, а потом потащила за собой в стоявшую неподалеку мечеть и заставила поцеловать Коран. Hyp послушался, сам не понимая, что делает. Он знал, что отец будет его искать, но словно потерял контроль над собственными действиями. Медленно, будто завороженный, он приблизился к темной комнате, где простертые на полу мужчины хором повторяли шахаду: [48] «Аллах акбар, Аллах акбар». Hyp пристально глядел на фигуру служителя, прислонившегося к колонне, на нишу, символизирующую пророка, на михраб, [49] расположенный в стене, глядящей на Мекку. Ничто не казалось ему странным, более того, возникло ощущение, что он среди своих. Мужские голоса были ему знакомы, подошвы на молитвенных ковриках словно всплыли из его собственной памяти.

Воспоминания вмиг отступили, когда кто-то схватил его за ухо и подтолкнул к выходу. Отец не отпускал его, пока они не оказались на улице. Старуха куда-то исчезла, и Нуру было нечем оправдать свое поведение. Вскоре он позабыл тот эпизод, но в памяти остались отзвуки голосов и журчание фонтана для ритуальных омовений.

В конце дня хозяин дома, в котором они остановились, подарил ему медальон с выгравированным именем пророка. Hyp трепетно хранил его, после каникул привез с собой в пансион и спрятал за фронтон на двери исповедальни, словно некий фетиш.

Во время ежедневных молитв его глаза перебегали от распятья на алтаре к медальону, и мальчик был горд, что соединил мессию и пророка в одном помещении, на одной высоте.

Нypy мои истории должны казаться странными, особенно в сравнении с его рассказами о повинных детских шалостях. Мне тоже хотелось, бы его рассмешить, но я так давно не смеялась, что ничего не приходило в голову, кроме разве что истории, рассказанной нам Мехметом еще во время его наездов в Стамбул. Желая произвести на нас впечатление, он обрушивал на наши бедные головы нескончаемые истории о событиях мирового значения, в каждой из которых ключевая роль отводилась именно ему. Например, ему довелось участвовать в заговоре против албанского короля Зога. Мы с Рашидой и Хатем слушали его очень внимательно. По его словам, окружение Зога выражало недовольство по поводу подписания им договора о взаимопомощи с Италией. Для устранения короля был выбран не кто иной, как Мехмет. Вооружившись старым револьвером, он поджидал Зога у входа в парламент, но вместо того, чтобы сразить его метким выстрелом, по привычке разразился пространной речью: