Чтение онлайн

Не думаю, что Стематула, этот тертый калач, поверила в мою сказку. Но сочла, что позволить себя убедить будет вернее.

Вот только она ничего толком не могла рассказать о незнакомке, мямлила и лишь повторяла слова Еленицы: «Ее отец греческий богач, очень большой человек».

— Когда она приехала?

— Да уж неделю назад... дней пятнадцать как... Я не знаю.

— Зачем она приехала?

— У нее здесь дядя... очень большой человек...

— В Миласе?

– Э...

— Чем он занимается?

— Не знаю... крупный торговец...

— Но ты знаешь, что он торговец...

— Так говорят...

— Хорошо, Стематула... Спасибо...

Я попрощался со Стематулой и собрался уходить. Но она не отставала от меня, хотя мы уже перешли границу квартала.

— Кемаль-бей, я хочу вам что-то сказать...

— Что такое?

— Только вы никому не рассказывайте.

Начинались новые проблемы.

— Хорошо, Стематула. Никому не расскажу, — заверил я.

— Клянетесь? Если скажете, будет очень, очень плохо... Потому что мне велели молчать...

— Понятно... Я никому не скажу.

— Вечером вам все девушки говорили неправду. Эта девушка вовсе не гречанка, она османка.

— То есть живет в Османской империи, как и вы?

— Не только... Она османская женщина... Мусульманка.

— Ты правду говоришь?

— А зачем мне врать?

— Ну хорошо, а почему же она не знает турецкого?

— Знает, специально не показала этого. Чтобы вы не поняли...

— А с вами она все время говорила по-гречески...

— Она очень хорошо знает греческий язык. Она родом с Крита. Это сестра доктора Селим-бея... Пришла к нам, чтобы посмотреть на Ночь огня.

— Все это очень странно, Стематула... Получается, что она пришла тайком, потому что мусульманка.

— Ну... Османы не ходят в церковь... Может, и брат не знает... Никому не говорите, что я вам рассказала...

— Не беспокойся, Стематула...

— Большое спасибо, Кемаль-бей...

Как выяснилось, на этом секреты Стематулы не закончились. Оказывается, сестра Селим-бея захотела увидеть меня, не объясняя, кто она такая, и с этой целью попросила Стематулу позвать меня в церковь. Получается, что я оказался в положении девушки, которую вывели на смотрины.

— Насколько мне известно, у Селим-бея только одна сестра и она замужем за измирским купцом. Откуда взялась эта девушка?

— Это она и есть. Та, что замужем за измирским купцом...

— Такая молодая! Она ведь вам ровесница.

— Когда увидите ее на базаре, в чаршафе, так не скажете... Она уже четыре года замужем...

Поведав мне секрет, Стематула надеялась стереть остатки обиды и была уверена в успехе. Прощаясь, я тоже попросил ее об одолжении:

— Я думал, что сестра Селим-бея гречанка, и говорил неуместные вещи о ее бровях, глазах... Не смей об этом никому рассказывать.

Стематула вновь перекрестилась и поклялась. На этом мы и расстались.

После Ночи огня друг за другом произошли два события, которые слегка испортили мне настроение. Во-первых, два молодых человека из Миласа сбежали в Европу.

По мнению священника и старосты, бегство свидетельствовало о непростительной неблагодарности по отношению к высочайшему падишаху. Но по странной случайности, когда они рассказывали о происшествии, в их глазах плясали искорки. После приема наша дружба с Лефтером-эфенди окрепла, и однажды вечером он зашел ко мне в гости, чтобы сообщить неприятную новость.

В тот день в квартале появились два жандарма, которые допросили старосту, выясняя, что за люди ходят ко мне.

Надо ли говорить, что ночью я спал не слишком хорошо, а спозаранку помчался к каймакаму и рассказал о случившемся.

Он посмеялся над моими страхами, потрепал меня по щеке и поспешил удовлетворить любопытство:

— Не о чем тут волноваться... это я их послал. Проделки этих невежественных юнцов привлекут к нам внимание центра, им будет крайне необходимо начать дознание. Могут спросить и о тебе. Явелел узнать, чем ты занимаешься. Это докажет, что мы не дремлем. Ты не знаешь подноготной подобных дел. Всегда полезно иметь какой-нибудь документ. Так, на всякий случай.

Каймакам не мог побороть любопытство и по-прежнему хотел знать, за что ребенка моих лет отправили в ссылку. Порой, пытаясь меня разговорить, он сам сбалтывал лишнее, но результат оказывался только один: я узнавал о стране и режиме то, чего не знал раньше.

В то время ссыльные были подобны просвещенным пропагандистам: они пробуждали от сна те края, куда их отправляли. Но в моем случае все происходило в точности наоборот.

Каймакам интересовался литературой, часто читал стихи Намыка Кемаля, Зии Паши [29] и других великих поэтов эпохи Танзимата и под предлогом толкования смысла открыто рассказывал мне, как страна катится к пропасти.

Должен заметить, что прейсде каймакам всегда был осторожен и выражал свои мысли завуалированно. Когда же он заходил слишком далеко, бедняга спохватывался, пускался в ненужные объяснения, пытаясь придать своим словам иной смысл, начинал молиться за безгрешного, добродушного падишаха, который и не ведал, что происходит в его стране.

— Моя должность требует делать вид, будто я гневаюсь на этих мальчиков, — говорил он. — Если, упаси Аллах, сегодня поймаю озорников, то закую в кандалы — только цепи зазвенят. Но на сердце будет тяжело. По правде говоря, оба блестящие молодые люди. Правильно сделали, что сбежали. Говорят, беглецы создали в Европе тайное общество, выпускают газету. Пытаются склонить на нашу сторону все прочие государства. Преуспеют или нет — не знаю, это уже другой разговор... Но по крайней мере, они делают все, что могут. Во всяком случае, хотя бы не с девушками соседскими заигрывают, а занимаются чем-то более полезным...

Последнюю фразу каймакам произнес жестко, явно имея в виду меня. Но, увидев, как я покраснел и опустил голову, он не выдержал и рассмеялся.

— Хочешь начистоту? Не бери в голову. Это я для виду, как и для виду сержусь на этих юношей. Молодому человеку непременно нужно что-то делать. По крайней мере, завязывать крепкую дружбу с соседскими барышнями... А иначе будете как я — сидеть в углу и огрызаться.

Взор несчастного каймакама затуманился. Он высоко поднял голову, словно ему было трудно дышать, и ослабил грязный отложной воротничок.