Чтение онлайн

После этих слов Вероника все-таки отхлебнула из рюмки, но закусывать не стала, — и в этом поступке было что-то героическое, то чем славились русские женщины. Жены декабристов.

— Между прочим, — сказала она, страдальчески морщась, — в восемнадцатом веке во Франции волк по прозвищу Зверь Геводан загрыз сто двадцать три человека, и король Луи был вынужден отправить войско на его поимку.

— Ты бы закусила, — сказала сердобольная Галя.

Вероника отрицательно качнула головой, — водки еще много, — пояснила она, — им закусывать нечем будет.

— Армянин, что ли, — спросил Шилов.

— Кто армянин? — удивилась Вероника.

— Зверь.

— Почему армянин?

— Ну, ты же сама сказала — Зверь по фамилии Гедовян.

— Я сказала — Геводан, — сердито сказала Вероника, — не путай меня.

— Между прочим, — заметил Марат, — еще бывают волки-оборотни: с виду обыкновенный человек, но когда наступает полнолуние, он чувствует сильную головную боль, тесноту в груди, жжение кожных покровов и превращается в волка.

— Сейчас как раз полнолуние, — сказал Галя.

— И, сегодня, кстати говоря, у кое-кого болела голова, — многозначительно добавила Вероника.

— У-у, — произнес Марат и оскалил зубы.

И словно, вторя ему, раздался волчий вой. Он также длился дольше предыдущего и на более высокой ноте.

— Ужас какой-то, — сказала Вероника, — прямо мороз по коже дерет.

— Я даже протрезвел, — признался Шилов, — надо еще выпить.

— Хватит уже пить-то, — сказала Галя, — сколько можно, ведь с утра пьешь, по времени.

— Да потому что, я человек русский и веселый, а веселие Руси есть питие, как заметил кто-то из великих. А что делать то еще, спать рано, сидеть глядеть друг на друга молча.

— Ну почему же молча, можно поговорить о чем-нибудь, рассказать.

— "Декамерон", — воскликнула Вероника, — надо устроить декамерон, пусть как у Боккаччо, каждый расскажет какую-нибудь историю.

— Декамерон — это в Италии, а у нас это будет, — Шилов задумался, но не найдя нужного слова, развел руками, — не знаю, как это будет. Я не против, но если вы помните, в «Декамероне» все истории были с известным подтекстом и часто весьма фривольным; может у кого-то есть возражения. Пусть поднимет руку.

— Я же не предлагаю копировать Боккаччо, пусть каждый, кто хочет, расскажет какую-нибудь историю. Кто первый?

— Насчет первого есть анекдот, — сказал Шилов, — дело происходит в Хохляндии, на колхозном собрании председатель говорит: "А зараз будут дебаты". Колхозница тянет руку и говорит: "Можно мене першу, бо мене малы дити дома, и мене далеко ихати".

Засмеялся один Марат, женщины деликатно улыбнулись, а Вероника укоризненно сказала:

— Шилов, я просила не копировать Боккаччо.

— А кто предложил, тот пусть и начинает, — сказал Шилов.

— Это исключено, мне всего двадцать лет, у меня нет жизненного опыта, — отказалась Вероника.

— Галя? — спросил Шилов.

— Ой, из меня такой рассказчик, — замахала руками Галя, — сам рассказывай.

— А я чего, я двадцать лет на заводе, на станке отработал, могу, конечно, рассказать, как мы хохмили на профсоюзных собраниях, но поезд социализма зашел в тупик — это уже не смешно.

— Что это вы все так на меня смотрите, — спросил Марат, — может быть, у меня рога выросли?

— Типун тебе на язык, — сказал Шилов. А Вероника клятвенно заверила, — никогда.

Шилов добавил:

— Марат Иванович, наперед батьки, сами знаете.

— Ну ладно, — сказал Марат, — уговорили, красноречивые, расскажу я вам одну историю. Деваться некуда, дрова в печи еще не выгорели, спать еще нельзя. В таком случае, налей-ка, брат Шилов, по полной.

Шилов торопливо исполнил пожелание. Марат взял в руки стопку и обвел взглядом помещение: у свечи был еще остаток, она была из дешевых, иногда чадила и потрескивала, озаряя желтым цветом лица сидящих за столом; темнота отступала от стола, сгущаясь по углам, багряным зловещим светом выделялась на белой стене раскаленная чугунная, печная дверца — над пламенем свечи еще был отчетливо виден причудливый табачный дым, от сигарет тлеющих в женских пальцах.

Медленно выпил водку, понюхал морскую капусту, поморщился и приступил к рассказу.

— Дело было на заре перестройки, кажется в девяностом году.

Пришел барин и дал нам свободу, я имею в виду свободу экономическую. Мы с приятелем зарегистрировали кооператив с томным названием «Агат» и приступили к трудовой деятельности — купили списанный термопласт-автомат. Наладили его и стали штамповать зажимы для штор. Наняли двух членов профсоюза. Приятель мой по образованию был технарь, поэтому руководил производством, а я как специалист по научному коммунизму, занялся снабжением. И, видя ваши усмешки, должен заметить, что в то время это было самым трудным. Сырья не было в свободной продаже, биржи находились в зачаточном состоянии, складские базы все еще верили в святость фондов. Сейчас уже никто и не помнит, что это такое, а было это что-то вроде разнарядки на определенные виды сырья, закрепляемые главком за предприятиями, без этих самых фондов с тобой никто и разговаривать не хотел. Поэтому я искал тех, у кого эти пресловутые фонды были, но они не смогли их выбрать, договаривался с ними напрямую, вообще схема была сложная и запутанная. Рассказывать долго, опять же бартер, был в ходу, условно говоря, я мог поменять машину кока-колы на машину полиэтиленовой крошки и т. д., короче говоря, дикий капитализм. Как-то в поисках сырья я попал в город Новгород, не тот, что на Волге, а тот, что послаще. Сошел я с поезда ранним утром и как-то удивительно быстро устроил все свои дела; договорился, заплатил, загрузил машину и отправил ее в Москву. В одиннадцать утра я был, как «Пятачок», совершенно свободен. В кафетерии я выпил стакан какао, съел плюшку и отправился гулять по городу. Помню с какого-то моста, я увидел кремль, возвышавшийся над рекой. У подножия стен был пляж, (забыл упомянуть, что дело было летом), который заполнялся людьми. Я перешел мост, побродил по территории кремля, — если бы я знал, что мне придется рассказать об этом, я бы дома подготовился, как следует, на предмет его размеров, толщины стен и даты его перестройки, — но, увы.

Когда мне надоело пялиться на замшелые стены, я спустился к реке. Плавок, конечно, на мне не было, а солнце пригревало на славу; идти обратно в город и покупать плавки мне было лень, я стоял и расстраивался по этому поводу до тех пор, пока не вспомнил, что на мне трусы красного цвета…

— Как у тореадора, — спросил Шилов?

— Нет, как у пикадора, — ответил Марат.

— А какая между ними разница?

— Быка дразнит пикадор, а тореадор его убивает.

— Кого, пикадора?

— Нет быка, — Марат посмотрел на Шилова и добавил, — тореадор убивает быка, если, конечно, бык не убьет тореадора.