Ночное солнце
Шрифт:
Мысль сравнить свою Нину с той несчастной, жалкой девушкой, проводить между ними странные параллели, показалась Петру настолько дикой и нелепой, что он даже не нашелся, что ответить. Как вообще Нина могла подумать такое, как могла она, никогда его не ревновавшая, приревновать к той…
Петр решительно встал:
— Нина, ты больна. С тобой что-то случилось. Я пойду домой.
— Нет! — с неожиданной силой она усадила его обратно на диван. — Отвечай. Отвечай мне. Зачем тогда ты бросился ее защищать? Мне же все рассказали! Все!
— Да как же можно было иначе! — вскричал Петр, — Ты что, не понимаешь, о чем речь? Пятеро, пя-те-ро бандитов, да еще один с ножом, правда перочинным, напали на одну девчонку. Кавалера-то считать нечего. А мы, значит, трое здоровых парней, я — разрядник по дзюдо, — что должны были делать? Спросить: «Извините, мы вам не помешали?»
— Да мне же все рассказали, — Нина нервно отбросила недокуренную сигарету, — все! Я с занятий сегодня убежала! Понимаешь! Когда мне все рассказали, я места себе не находила. Они же убийцы, с ножами, может быть, у них пистолет был, а вы, а ты… — Она захлебнулась словами.
Петр начинал понимать.
— Нина, ну что ты! Не было у них пистолетов, да и ножей… И вообще, если хочешь знать, не такие уж здоровые они, я их позже на суде рассмотрел. Потом там же Пеунов и Сусликов…
— «Пеунов, Сусликов»! — истерически простонала Нина. — Это же слабаки, девчонки. Ты один там был! Зачем ты врешь? Сам только что говорил, что бандиты, а теперь уже не очень… Ненавижу ее, ненавижу!
— Да она-то при чем? Ну, Нина, подумай. Ведь если б ее не было, а старуха какая-нибудь, или паренек только тот, или даже здоровый парень, даже двое, — Петр наращивал аргументы, — разве бы я не вступился? Как это — пятеро на одного или на двоих. Нельзя же…
— А я, — прошептала Нина, — а я? Ты подумал обо мне? А если б тебя там убили, изувечили? Как я тогда…
Только сейчас Петр понял наконец ход ее мыслей. Это не ревность, это она сдуру. Его она боялась потерять. Его! И все, что могло к этому привести, она ненавидела, готова была уничтожить собственными руками, даже эту несчастную, ни в чем не повинную девчонку, хлебнувшую такого горя, перед которым все эти Нинины переживания казались пустяком.
Петр схватил ее, преодолевая слабеющее сопротивление, прижал к дивану, стал целовать глаза, нос, рот. Нина разрыдалась, она судорожно прижимала его шею, громко всхлипывала, что-то бормотала.
А он целовал ее все сильнее, все крепче обнимал. Нина откинулась на диван, запрокинула голову…
Петр вдруг почувствовал, как растет в нем то непреодолимое чувство, то желание, которое раньше лишь дремало в нем и которое последнее время он подавлял в себе. Страшным было то, что Нина не отталкивала его, напротив, она всем телом тянулась к нему.
И тогда огромным усилием воли Петр заставил себя оторваться от нее, встать, отойти. Он тяжело дышал, у него дрожали руки…
Нина еще некоторое время продолжала сидеть, потом медленно выпрямилась, поправила задравшееся платье, волосы, вялой походкой прошла в другую комнату. Петр слышал, как она сморкалась там, звенели склянки, донесся легкий запах заграничных духов.
Когда Нина вышла, она выглядела как всегда, лишь покрасневшие веки напоминали о слезах.
— Какие мы дураки. — Она слабо улыбнулась. — Ссоримся из-за чепухи. — Помолчав, тихо добавила: — Прости меня. Я какая-то ненормальная стала после Москвы. Ничего, пройдет. Вот ты у меня человек уравновешенный, ты-то всегда умеешь себя сдержать…
В се словах Петру послышалась незнакомая горечь. И еще насмешка.
Он прошел в переднюю, стал надевать ботинки. Нина не удерживала его.
Она стояла молча, заложив руки за спину, опершись о косяк. Когда он уже надел пальто, она тихо повторила:
— Прости меня. И пойми — я ведь люблю тебя. Ты не должен собой рисковать.
Петр подошел к пей. Поцеловал. Не так, как обычно. Просто нежно поцеловал в щеку.
— Не бойся за меня, Нинка. Не надо. Ничего нам не грозит, все ведь в порядке, правда.
— А ты обязательно хочешь стать парашютистом? — спросила она.
— Обязательно! И не бойся. Это не опасно, даю тебе слово. До завтра.
— До завтра, — сказала она и не уходила, пока он не спустился по лестнице.
Петр долго не мог уснуть в эту ночь. Он вспоминал всю сцену, все их разговоры и думал о том, что детство действительно кончилось. И еще, что власть его над собой наверняка имеет границы…
А занятия в аэроклубе между тем продолжались. Трижды в неделю по вечерам Петр приходил в это ставшее для него теперь родным здание.
Аэроклуб ДОСААФ помещался в трехэтажном светлом доме школьного типа. Возле дома был разбит небольшой учебно-парашютный комплекс со стапелями, тросовой горкой, с макетами Ан-2.
В просторном вестибюле с обеих сторон от широких стеклянных дверей стояли списанные, но вполне пригодные вертолет и самолет, и Петр подумал: как их туда внесли? В двери бы они не пролезли.
По обе стороны светлых коридоров, увешанных фотографиями, плакатами, инструкциями, эмблемами ДОСААФ, располагались классы. Классы, тоже очень светлые, напоминали любые учебные. Бело-голубые таблички сообщали: «Класс I», «Класс II», «Класс III»… По мере возрастания номеров росла и квалификация тех, кто в классах занимался, начиная от новичков и кончая спортсменами высокого разряда.
Внутри были парты, висели грифельные доски. По углам стояли манекены парашютистов в натуральную величину, в шлемах, комбинезонах, с подвесной системой. Петр с любопытством потрогал их, с любопытством и некоторой завистью.
По стенам развешаны таблицы, схемы, цветные диаграммы, разные учебные пособия. Вот маленькая синяя коробка — прибор для автоматического раскрытия парашюта, а вот и сам парашют во всю длину. Во всем своем великолепии он занимал целую стену. По углам висели флаги ВВС, ДОСААФ, Военно-морских сил.
В одном из классов помещался макет аэродрома и парашютодрома с протянувшимися над ним тонкими проволочками. Здесь изучались способы приземления в зависимости от скорости ветра, высоты, разбирались спортивные прыжки…