Норби
Шрифт:
Второе «тс-с-с!» доброволец Земоловский не услышал. Мир онемел, только сердце громко стучало в тишине. Швед присел рядом, надавил рукой на плечо. Бывший гимназист понял, что вставать нельзя, и послушался.
Теперь в немом мире не осталось ничего, кроме ночного сумрака – и живого, бьющегося сердца. Он мог только ждать. Почему-то вспомнился миг перед тем, как дрогнула земля. Они с паном поручником спорили о том, как лучше воевать, а Грядущее уже стояло рядом, непредсказуемое и невероятное.
Неужели и сейчас?..
Он успел испугаться, прежде чем в уши паровым молотом ударила боль. Попытался привстать, поймал губами клочок воздуха.
Очнулся он от яркого света – луч фонаря бил в прямо в глаза. Боль не ушла, но стихла, только очень сильно давило в висках. Луч исчез, затем вновь скользнул по камере. И – никого, свет словно жил своей собственной жизнью. Наконец, рядом проступила знакомая тень. Швед? Но откуда у него фонарик?
Ладонь вновь коснулась плеча, словно торопя. Бывший гимназист попытался встать, но рука потянула вниз, усадила. Луч фонаря между тем плясал где-то у входа. Доброволец Земоловский повернулся. Обитая железом дверь открыта настежь, из коридора сочится желтый электрический огонь.
И тут что-то изменилось. Звуки! Из коридора донесся жалобный плач, затем чей-то голос негромко произнес по-немецки:
– Не двигайтесь! Очень тугая затычка. Сейчас.
Оказывается, одно ухо уже слышало. То ли пробка выпала сама, то ли швед ловко ее вынул.
Вторая! Ухо отозвалось легкой болью, и он облегчено вздохнул. Мир снова стал прежним, даже луч фонаря исчез. Но дверь камеры открыта!
– Пойдемте, – рука шведа потянула за плечо. – Времени мало.
Плакал охранник, сидя на полу возле дверей. Ладони прижаты к ушам, взгляд пуст и безумен. Рядом еще один, но этот мертв, лежит в луже крови. Кто-то очень постарался.
Кто бы ты ни был, спасибо!
Доброволец Земоловский нагнулся над трупом, расстегнул кобуру. «Тульский-Токарев»! Рядом с ним – связка ключей. Пригодится!
– Скорее, скорее, – торопил швед. – Надеюсь, стрелять не придется.
Луч фонаря мелькнул в нескольких шагах, обозначая дорогу. Бывший гимназист решил пока не удивляться. Потом! Есть данность – тюрьму взяли штурмом, у него в руке – русский пистолет, а фонарик указывает путь.
Вперед!
Он нагнал шведа, и они пошли рядом. Останавливались у камер, бывший гимназист отпирал замок, Стурсон-Сторлсон терпеливо ждал.
– Не успеют, – заметил он возле дверей последней камеры. – Слишком сильный удар. Вы думали, у вас в ушах были простые резинки? И все равно не уберегло.
Луч появился уже на ступеньках железной лестницы. Нетерпеливо дернулся, указывая вперед. Но тут снизу загрохотали шаги. Один из охранников все-таки остался на ногах. Сейчас он появится.
Доброволец Земоловский выбросил руку с пистолетом вперед, согнул в локте. Но стрелять не пришлось, впереди, в нескольких метрах, что-то негромко хлопнуло – и тут же послышался грохот. Путь был свободен.
Тело охранника лежало внизу, рядом с карабином. Швед задержался на миг, покачал головой, но ничего не сказал.
Двор прошли спокойно, но возле самых ворот раздался первый выстрел. Пуля ударила в булыжник, высекая нестойкие искры. Бывший гимназист обернулся, пытаясь найти стрелка, но швед потянул его дальше.
– Сюда!
Ворота заперты, но открыта калитка. Еще одна пуля ударила у самых ног.
На улице горели фонари, и луч-проводник он заметил не сразу. Вначале – мотоцикл, большой, черный, с коляской. Луч рядом, скользит по асфальту.
Пули ударили вновь, и бывший гимназист поспешил вперед. Металл коляски был еще теплым. Он хотел усадить туда шведа, запоздало пожалев, что не догадался взять карабин, но тут его толкнули в плечо.
– Вы – в коляску, – приказали из пустоты. – Профессор плохо стреляет.
Он подчинился без слов, отметив, что голос – женский. Прыгнул на сидение, наскоро проверил оружие. Из калитки уже выбегал охранник с карабином наизготовку.
– Тох! То-тох!
Резко запахло порохом. Доброволец Земоловский зло усмехнулся. Один есть. Следующего давай!
Не успел. Мотоцикл, взревев мотором, рванул с места.
4
– Мы узнали! Мы все узнали, мсье! – перебивая друг друга, заспешили мальчишки.
Чтобы усилить энтузиазм, я выдал каждому по монетке. Мелочи наменял в баре полный карман.
– Мадемуазель Лулу приехала две недели назад. У нее был с собой большой чемодан и сумка. Не на такси приехала, ее большой автомобиль подвез.
– Очень дорогой, такие даже на центральных улицах нечасто увидишь.
Наверняка братья, один слегка постарше, в кепке, у второго, что поменьше, волосы торчком. Два голодных попугайчика, прилетевшие поклевать зернышек. Пусть клюют, не жалко! Я выдал еще по монете.
– Она вообще не приезжая, ее тут раньше видели.
Монетка!
– Квартиру сняла, а квартира, кстати, дорогая, ее мсье Фаро сдает, а он скупердяй известный. Целый год квартира пустой стояла.
Клюй, попугайчик, клюй!
Птички гнездились неподалеку от «Старого Жозефа». Не бездельничали, пытаясь торговать старыми мятыми открытками с красотами Парижа. Для затравки я прикупил сразу три, затем объяснил правила – и отправил попугайчиков в свободный полет. Управились за два часа.
– С парнями ее видели.
– С американцами, которые в «Этуаль Солитэр» живут. Сначала с одним, потом с другим. Она, мадемуазель Лулу, для них особую песню поет, на американском языке, когда они в «Старый Жозеф» приходят.