Чтение онлайн

рядные сидеть в хорошем ресторане и под музыку

есть самые вкусные вещи. Будет белая блестящая

скатерть, хрустальные рюмки, цветы в вазах…

— Я таки порядочно не люблю рестораны,—

вставил Гуськин.—Чего хорошего? Когда мне мама­

ша подает дома бульончик, так я его улепетываю

лучше, чем самую дорогую печенку в самом лучшем ресторане. Что-о? Конечно, в очень дорогом ресто­ране, там полный порядок (Гуськин произносил «па-радок», производя как ласкательное от слова «па­рад»). Там вам, после того как вы курочку поглодае­те, обязательно подают теплой воды, и даже с мылом, чтобы вы могли помыть лицо и руки. Но для такого ресторана надо иметь нахальные деньги. А в обыкновенном ресторане так вы себе вытираете руки прямо о скатерть. Это же скука! Нет, я ресто­ранов не люблю. И чего хорошего, когда вы кушае­те суп, а какой-нибудь сморкач сидит рядом и ку­шает, извините, компот.

— Чего же тут дурного? — недоумевает Аверчен­

ко.

— Как чего дурного? Притворяйтесь! Не понимае­

те? Так куда же он плюет косточки? Так он же их

плюет вам в тарелку. Он же не жонглер, чтобы

каждый раз к себе попадать. Нет, спасибо! Я таки

повидал ресторанов на своем веку.

* * *

Поезд подходит к станции.

Киев!

Вокзал забит народом и весь пропах борщом. Это новоприезжие в буфете приобщаются к культуре сво­бодной страны. Хлебают сосредоточенно, высоко расставив локти, не то как бы паря орлом над добы­чей, не то защищая ее острием локтей от посторон­него посягательства. Что поделаешь! Разум говорит, что ты здесь в полной безопасности, что борщ твой неотъемлемая твоя собственность и права твои на него охраняются железной немецкой силой. Знаешь ты все это твердо и ясно, а вот подсознательное твое ничего этого не знает и расставляет твои локти и выпучивает глаза страхом: «А вдруг через плечо протянется неведомая гнусная ложка и зачерпнет для нужд пролетариата?..»

Сидим с багажом в буфете, ждем вестей о квартире.

За соседним столом насыщается пухлый бородач с обручальным кольцом.

Перед ним на тарелке бифштекс. Над ним испу­ганная физиономия лакея.

ооо

Бородач распекает:

— Я ж тебе, мерзавец, русским языком сказал:

бифштекс с жареным картофелем. Где же карто­

фель? Где, я спрашиваю русским языком, жареный

картофель?

— Виноват-с, они сейчас поджарятся-с. Они у нас

вареный. Обождите-с. Они сей минут-с!

Бородач задохнулся от негодования.

— «Обождите-с»! Ябуду ждать, а бифштекс бу­

дет стынуть? Молчать! Нахалы!

У стены стоял молодой носильщик и, саркастиче­ски сжав губы, поглядывал на барина и на лакея. Очень выразительно поглядывал. Что ж, сценка стоила, чтобы на нее поглядел «молодой пролета­риат». Как большевистская пропаганда, она, конеч­но, достигала лучших результатов, чем самый яркий советский агитационный плакат с гидрой капитализ­ма и контрреволюции…

В буфете было душно, а ждать, по-видимому, придется еще долго. Я вышла из вокзала.

Веселый солнечный день догорал. Оживленные улицы, народ, снующий из магазина в магазин… И вдруг чудная, невиданная картина, точно сон о забытой жизни,—такая невероятная, радостная и даже страшная: в дверях кондитерской стоял офицер с погонами на плечах и ел пирожное! Офи­цер, с по-го-на-ми на плечах! Пи-рож-ное! Есть еще на свете русские офицеры, которые в яр­кий солнечный день могут стоять на улице с по­гонами на плечах. Не где-нибудь в подвале, зат­равленный, как зверь, закутанный в бумазейное тряпье, больной, голодный, самое существова­ние которого — трепет и смертная угроза для близ­ких…

И вот —день, солнце и народ кругом, и в руке не­виданная, неслыханная, легендарная штука —пи­рожное!

Закрыла глаза, открыла. Нет, не сон. Значит — жизнь. Но как все это странно…

Может быть, мы так отвыкли, что и войти в эту жизнь не сумеем…

Первое впечатление от киевского житья-бытья было таково.

Весь мир (киевский) завален, перегружен снедью. Из всех окон и дверей — пар и чад. Магазины на-

биты окороками, колбасами, индюками, фарширо­ванными поросятами. И по улицам, на фоне этих фаршированных поросят — tout Moscou et tout Pe-tersbourg1 .

8

Первое впечатление — праздник.

Второе — станция, вокзал перед третьим звонком.

Слишком беспокойная, слишком жадная суета для радостного праздника. В суете этой тревога и страх. Никто не обдумывает своего положения, не видит дальнейших шагов. Спешно хватает и чув­ствует, что придется бросить…

Улица кишит новоприезжими. Группы в самых не­ожиданных сочетаниях: актриса из Ростова с мо­сковским земцем, общественная деятельница с бала­лаечником, видный придворный чин с шустрым провинциальным репортерчиком, сын раввина с гу­бернатором, актерик из кабаре с двумя старыми фрейлинами… И все какие-то недоуменные, огляды­ваются и держатся друг за друга. Кто бы ни был со­сед — все-таки человеческая рука, человеческое пле­чо здесь, рядом.

Так, вероятно, дружно обнюхиваясь, страдали от качки впервые встретившиеся семь пар чистых с семью парами нечистых в Ноевом ковчеге.

На Крещатике прогуливаются многие без вести пропавшие. Вот общественный деятель, который ме­сяц тому назад говорил мне, раздувая ноздри, что мы не должны уезжать, что мы должны работать и уме­реть на своем посту.

— А! А как же ваш пост? — неделикатно окли­

каю я его.

Он краснеет и решает шутить:

— Слишком испостился я на своем посту, доро­

гая! Вот подправлюсь немножко, а там посмотрим.

А глаза бегают, и не видно, в какую сторону они посмотрят…

Суетня на Крещатике. И деловая, и веселая. По­среди тротуара стоит всеведующийи вездесущий журналист Р. и, как хозяин раута, принимающий и провожающий гостей, жмет руки направо и нале-

1 Вся Москва и весь Петербург (фр.).—Ред.

во, кивает головой, особенно уважаемых личностей провожает несколько шагов, другим только фамиль­ярно помашет рукой.

— А! Наконец-то! — приветствует он меня.— Мы

вас ждали еще на прошлой неделе.

— Кто «мы»?

– Киев!

Толпа несет меня далее, и «Киев» кричит вслед:

— Вечером, конечно, у…

Не могу разобрать где.

— Там все ужинаем,—говорит голос рядом.

Это петербургский адвокат, тоже незаметно из

Петербурга исчезнувший.

— Давно вы здесь? Отчего не зашли попрощать­

ся, когда уезжали? Мы о вас беспокоились.

Смущенно разводит руками.

— Как-то, знаете, все это так смешно устрои­