Чтение онлайн

Мышонок снова пишет нам обоим в одном письме. Я сначала хотел отнести М. не читая, но потом, все же, прочел сам. Он очень удивляет меня. В нем чувствуются совершенно необычные задатки. Вероятно, из него выйдет нечто. Выдающееся, возможно. Думаю, что Демианов это почувствовал. Я тоже задумывался, задумываюсь и теперь о себе, о любви, обо всем, что несколько выходит за рамки в этой жизни, но у меня всё совершенно иначе. Спокойнее и тупее. Вот я и удивляюсь снова и снова, откуда в нем это? Какой-то необъяснимый душевный надрыв. Мучительный поиск, именно мучительный, беспокойный. И ищет-то он гораздо глубже. Фантазии его смелее и изощреннее. Какой гибкий ум и какая-то врожденная искушенность. Во мне снова червячок ревности закопошился, Демианову он будет больше меня интересен, да что там Демианов, он сам по себе больше меня интересен во всем. Очевидно, что он не оригинальничает нарочно, а действительно оригинален и немного растерянно чувствует себя среди других, обыкновенных людей, ничем не примечательных. И так велика в нем тяга отыскать себе подобных. У меня ничего этого не было. Меня как будто подобрали на дороге, так, походя. Я просто плыл себе по течению, конечно задумываясь, куда же это меня несет, но грести почти не пытался. И осознавать такое о себе обидно мне.

Бедный Вольтер! Жутко думать, как это разрезали его и снова зашили. Т. объясняет мне об операциях с ученым видом, смакуя подробности. Медицина теперь ее болезнь. Мама, кажется, довольна. Т. и раньше за ней хорошо ухаживала, а теперь уж взялась лечить, каждый день сочиняя новые способы. Комнату свою постепенно превращает в лабораторию, натащила всяких склянок. Почему-то я не могу вполне всерьез принять ее увлечение, хотя сам понимаю, что напрасно.

Днем хлопоты. Вечером Ольга водила нас с Т. на колокольню к Петрову. Я так и знал, что он мне не понравится. Какой-то он весь религиозно-мистический. Умничает неприятно, временами юродивого напоминает. Нынешняя жена у него четвертая, что ли, по счету. Что они в нем находят? Хотя, она тоже неприятная. А что Демианова привлекает, я, может быть, догадываюсь, впрочем, не вполне. Петров заявил, что мы с ним заочно хорошо знакомы. Забавно. Неужели, он обо мне наслышан больше, чем я о нем? На колокольне своей он на всех имеет большое влияние, у них там прямо культ его, между тем, сам он, очевидно, пребывает под влиянием жены. Больше не пойду туда. Точно колокольня. Петров главный колокол, а все остальные ему подзванивают, уже только оттого, что вокруг него оказались и деваться некуда. А за веревки жена его противная дергает. Между прочим, он надавал мне целую кучу ненужных литературных советов. У них там, наверное, одно из любимых занятий, поучать начинающих литераторов. Да я-то о своей «литературе» получше его знаю. Желание хоть отчасти приблизиться ко всему, что для меня теперь так дорого — вот что такое мои, с позволения сказать, стихи. Но уж кому-кому, а Петрову вовсе не нужно об этом знать. Он для меня совсем чужой. Любопытно было бы взглянуть, как Демианов держится с ним. А, может, мне лучше не видеть этого.

Наконец допустили меня проведать А.Г. Он держится молодцом. Теперь уж я не боюсь, что умрет. «Кошку» берем в аренду с июня, к новому сезону, как раз, все будет готово. Оформлять театр будут Супунов и Правосудов.

Новое занятие нашлось для нас с М.А. — письма Мышонка. Вместе читали, долго говорили о нем. М.А. верит всему, что он пишет. Я же, зная Мышонка, многое принимаю просто за его фантазии. Вот, например, что касается того офицера, уж больно он идеальный персонаж и как-то очень уж быстро вышел на сцену. Слишком впрок пошли Мышонку советы дорогого нашего учителя, которые он даже не начал еще толком давать. Мы с М.А. заключили пари, я уверен, что подпоручик фантазия, он — что, несомненно, реальное лицо.

Таниным экзаменам скоро конец. Буду перевозить их с мамой на дачу. Возможно, поедем вместе с М.А. и семейством.

Демианов показывал портрет, писаный с него в юности. Поразительно, почти точная копия классической головы Антиноя. Я и раньше слышал о том, что он был похож, но чтобы так! Возможно, художник намеренно преувеличил тогда сходство, но теперь, взглянув на М. несколько другими глазами, я вижу эти губы и нос действительно необыкновенно похожи. Глядя на античные статуи, белые как мел, я никогда не мог увидать в них живых людей, а теперь вот отчетливо представляю живого Антиноя. А, между прочим, у нашего Антиноя тоже был в юности офицер, даже князь. Может быть, поэтому он так верит в мышонкиного, а, может быть, и у него это прекрасная легенда. Тогда получается своего рода заговор между ними, молчаливый и трогательный.

Миша хочет ехать в Москву, а не на дачу. Я его понимаю. Впрочем, в Москве тоже будет дачный сезон, а С. мы уже выписали в Петербург.

Таня спросила меня, как-то вдруг, ни к чему, часто ли я вспоминаю папу. Я ответил, что часто. Но так ли это в действительности? Пожалуй, что нет. Но я не чувствую ни раскаяния ни неловкости. А еще я подумал, что папа, пожалуй, не одобрил бы моих знакомств. Особенно с Д. Впрочем, если бы он был жив, все было бы по-другому. Я и в театре бы не оказался, кончил бы гимназию, пожалуй, и в университет бы поступил. Да что толку теперь об этом думать. Нет. Я почти не вспоминаю его. Я его любил, когда он был жив, но теперь я совсем не чувствую, что мне его не хватает.

С Митей и М.А. ходили в церковь, ставили свечки за здравие А.Г. Потом ходили гулять в Таврический. М.А. был невесел и я что-то затосковал. Все же, мысль об отце меня стала занимать. Смог бы он запретить мне что-нибудь, когда я уже не ребенок, ну, хоть вот ходить в Таврический с грамотными, как Демианов выражается, друзьями? А еще смешно, что Мышонок верит в свою исключительность, в особое свое предназначение, именно потому, что он не таков как другие. Видел бы он, сколько их тут, особенных, у нас по Таврическому слоняется. Нет. Это что-то я слишком зло иронизирую, разве можно сравнить Демианова с ними со всеми! Несомненно, он стоит выше. Да и у Мышонка очевидны большие задатки. Завидую я им что ли? Un peu, peut-^etre [9] .

Был у Правосудова в мастерской. Так славно мы с ним посидели, попили чаю, он показывал свои новые рисунки и эскизы костюмов. Я попросил его сделать для меня копию с портрета Демианова и рассказал про Антиноя. Правосудов улыбался, он согласился со мной, что теперь, пожалуй, сходство М.А. с идеальным юношей не очевидно, но если знать, и отыскивать специально, то вполне можно найти. Я в обычной своей манере расчувствовался слишком и слишком разоткровенничался, чего немного стыжусь. Рассказал, какое впечатление произвел на меня тот портрет, когда я впервые его увидел и еще про девочку из своих снов. Правосудов человек очень сдержанный и спокойный, он сделал вид, что не заметил моих откровений, тех, что слишком, а с некоторой карикатурностью своего творения согласился. Расстались мы очень тепло, он звал меня к себе. Девочку с лицом Демианова он изъявил желание нарисовать непременно.

Бедный А.Г. еще слишком слаб. Все мы, как можем, утешаем и жалеем нашего дорогого Вольтера. Митя возле него почти неотлучно, зарос, осунулся и подурнел. А.Г. недоволен этим. Вообще он очень капризный больной, довольно малейшего повода, чтобы его раздражить или вызвать недовольство. И нельзя упрекать его: он так любит жизнь и удовольствия, которых теперь лишен. Вместо изысканных кушаний — пресные кашки и горькие лекарства, вместо путешествий — постоянное лежание, вместо тонких духов — бесконечный дурной запах, вместо хорошеньких веселых мальчиков — нудный небритый Митя.

Мишель не хочет на дачу. Прямо до слез доходит. Казалось бы, что ему? И фортепьяно там есть и те же все занятия. На природе писателю разве не благодать? Куда там! Пойди, уговори его, слушать ничего не хочет, он оплакивает разлуку с «милыми друзьями».

Как обещал, зашел за Правосудовым, чтобы свести его навестить Вольтера. Он показывал эскизы костюмов к новому балету. Ожидая, пока он будет готов, я перебирал его старые рисунки и несколько выпросил себе в подарок. У В. посидели недолго. А.Г., вроде бы, чувствует облегчение, дай-то бог! Выйдя из больницы, пообедали с Сергеем в ресторане. Мне нравятся очень его манеры. Он абсолютно спокоен всегда и во всем. Представляю себе их вместе: импульсивный Демианов и Правосудов — сама невозмутимость. Прямо как Ленский с Онегиным — лед и пламень. Мы всё говорили, как ни странно, больше я, а Сергей молчал и улыбался своей особой улыбкой спокойной и оттого печальной. Оказывается, с Ольгой у него тоже был роман, по крайней мере, я так догадался. Кстати, Ольга хочет устроить нечто совершенно невероятное. Выйдет ли у нее, не знаю, но она затевает праздник в честь Аполлона, у Аполлона же в доме и в честь его выздоровления, но без него самого, так как сам-то он все еще в больнице. Впрочем, такие безумия очень в духе всех, так сказать, «наших». Думаю, что многие соберутся. На прощание с Сергеем мы почему-то обнялись. Так просто это вышло без всякой принужденности, я бы сказал естественно. Вот неожиданная дружба! Удивительно.