Чтение онлайн

Ладно, что было, то прошло. Теперь, однако, мне опять грозит стать участником аттракциона «битье тарелок о голову Бекса», так что предпочтительней переждать бурю в безопасном месте — провести ночь-другую на диване Олли, а там, глядишь, Мэл сточит зубы о большую плитку молочного шоколада, которую я оставил в холодильнике (шоколадка вообще-то принадлежит мне, точней, супермаркету «Сэйнсбери», но готов поспорить, что записочку, которую я прилепил к обертке, Мэл даже не заметит).

По пути к фургону я размышляю на эту тему, отчасти чтобы профильтровать события последних дней, отчасти чтобы не слушать очередную байку Олли из серии «я тут ни при чем». Неожиданно мне в глаза бросается его оттопыренный карман.

— …втираю ему: «Эй, чувак, я понятия не имею, о чем ты. На кой мне сдался твой телефон?» А он…

— Стоп, стоп, — говорю я.

— Чего?

— Ты спер из кабака пепельницу?

— Чего? — хлопает глазами Олли.

— Чтоб ты скис, клептоман-переросток! Совсем не соображаешь? Не можешь держать себя в руках? У нас полный фургон товара, а ты воруешь дрянную пепельницу, рискуя привлечь внимание копов!

— Мне ведь нужна пепельница, — резонно замечает Олли. Стандартный ответ на все случаи, когда чье-то добро оказывается у него в кармане.

— Что, прежняя наполнилась доверху? А вдруг хозяин пивной видел тебя и уже позвонил в полицию? Копы через минуту прилетят сюда, а ты припарковал фургон в двух шагах от кабака, тетеря!

— Брось, Бекс. Копам наплевать на дешевую пепельницу. — успокаивает Олли.

— Зато им очень даже не наплевать на двадцать пять новеньких калориферов, которые лежат у нас в фургоне, — шиплю я.

За калориферы нам действительно могут припаять не маленький срок. Полицейские в этом районе знают нас как облупленных, просто не имеют права без веских оснований обыскивать наш фургончик каждые полчаса, иначе мы неплохо нагрели бы руки на исках о возмещении ущерба в связи с причинением беспокойства и посягательством на неприкосновенность личности. В то же время, дай только повод, и Соболь со своими прихвостнями распотрошит наш фургончик и с мясом вырвет «дворники» еще до того, как мы успеем подать заявление об угоне. И эта дурацкая пепельница, облезлая грошовая штамповка, вполне может послужить таким поводом.

Я жду, что Олли начнет нести обычную пургу — дескать, все будет нормально, его никто не видел и вообще он профессионал своего дела, как вдруг эта легенда криминального мира выдает фразу, из которой я делаю вывод, что сегодня вечером он разжился не только пепельницей.

— Там не двадцать пять калориферов.

Я останавливаюсь как вкопанный и закатываю глаза.

— О господи! Сколько же ты стырил?

Олли изображает праведное негодование:

— Нисколько. Как у тебя только язык повернулся!

— Тогда их должно быть двадцать пять. Я сам пересчитывал.

— Ну, может, ты обсчитался.

— Гораздо вероятнее, что ты придержал несколько штук для себя в качестве подставок для памятных вещиц из кабака! Или, по-твоему, я не умею считать до двадцати пяти?

— Я тебе не профессор математики и знать не знаю, до скольких ты там умеешь считать, — пыхтит Олли.

Скажу вам по секрету, играть с ним в карты — одно удовольствие, потому что он не может блефовать и одновременно дымить сигаретой. Олли знает, что мне известна эта подробность, поэтому всякий раз, когда мы играем в покер, непременно тушит сигарету, если у него на руках плохие карты. И хотя сейчас он не спешит выбрасывать окурок, правда читается на его физиономии так же ясно, как предупреждение Минздрава на сигаретной пачке.

Я решаю не углубляться в дальнейшее выяснение обстоятельств. Олли понимает, что я вижу его насквозь.

— Значит, так: недостающую часть навара я вычту из твоей доли…

Олли идет в контратаку.

— Может, сперва расскажешь, куда на прошлой неделе ушла система автосигнализации? — Видимо, на горизонте перед ним замаячила планка высоких моральных устоев — где-то в невыносимой дали от нас обоих.

— Говорю же, сперли, — со вздохом повторяю я.

— Знаю, что сперли, я сам помогал тебе ее спереть. Меня интересует, куда она подевалась потом.

— Не знаю, возможно, исчезла вместе с тем таинственным незнакомцем, который увел у меня отличный фонарик. Забрался в фургон, вытащил фонарик из-под сиденья и аккуратно запер за собой дверцу, не оставив никаких следов взлома. Припоминаешь?

— Не-а, — бурчит Олли, мысленно рисуя образ себя любимого. — Уверен, он тут ни при чем.

В это мгновение автостоянку прорезает свет фар. Фургон Электрика кружит вокруг нашего авто, словно акула, учуявшая жертву, потом останавливается позади, бампер в бампер.

— Смотри, Электрик уже здесь, — замечаю я. — Не спеши трясти бумажником, переговоры — мое дело.

— Можно подумать, когда-то было по-другому, — бурчит Олли. Во рту у него, наконец, набирается достаточное количество слюны, и он делает глубокую затяжку.

Электрик открывает дверцу фургона, сползает с сиденья и приземляется на пораженные артритом ноги. Морщится, захлопывает дверь и обходит фургон со стороны кузова.

— Как поживаете, ребятки? Прекрасный вечерок выдался, — вполголоса восклицает он.

Начало довольно неожиданное — настолько, что даже объяснять не стану почему; назову лишь главную особенность Электрика: «разговоров о погоде» этот человек не заводит в принципе. Болтовня по пустякам для него примерно то же, что анестезия для приговоренного к побиванию камнями — нечто совершенно лишнее и неуместное. Единственная причина, по которой Электрик интересуется, как мои дела, или сетует на капризы природы, проста: он старается усыпить мою бдительность, чтобы вместо наличных всучить мне чек.