Чтение онлайн

Революционная гидра расползалась по столице.

По существу Бубликов совершил ошибку, понадеявшись на то, что войска в столице полностью деморализованы и не окажут никакого сопротивления. Более того, у него была информация из министерства о том, что товарищ министра готов радостно распахнуть перед ними двери. И опираясь на эти соображения Бубликов решил захватить важнейший объект сходу, лихой атакой небольшой группы активистов. И совершенно неожиданно был убит, а его группа позорно бежала.

Причем Керенский был уверен, что верных царю войск в министерстве не было. Вероятнее всего там сидят такие же деморализованные солдаты, как и везде. Возможно там один только полковник решил проявить геройство. Ну, может еще несколько офицеров. Но одно дело застрелить наглеца Бубликова, а совершенное другое открыть огонь по «таким же русским людям» собравшимся на площади.

Поэтому Александр Федорович решил не повторять ошибок предшественника, а поразить воображение засевших в здании людским морем. Для чего ему нужна была максимально большая толпа.

Понимая, что именем Временного комитета Госдумы поднять народ не получится, он обратился с пламенной речью к собравшимся на площади перед Таврическим дворцом от имени Петроградского совета рабочих депутатов.

И вот теперь, приближаясь к зданию министерства, он вдруг ощутил, что вся эта затея ему перестает нравиться. Одно дело призывать на митинге ехать арестовывать царскую семью, а совсем другое идти в первых рядах на засевших в здании. А судьба Бубликова говорила, что нужно быть осмотрительнее в своих действиях.

Чуть сбавив ход, Керенский обернулся к идущим за ним и, пропуская мимо себя возбужденных людей, выкрикнул что–то ободряющее, призванное подбодрить отстающих. Проделав этот нехитрый маневр, герой революции оказался уже в ряду двадцатом от головы колонны, надежно прикрытый от возможной опасности телами идущих впереди.

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Когда четверть часа назад я увидел стоящий на станции Императорский поезд, признаюсь честно, меня чуть Кондратий не обнял. По моим прикидкам он уже должен был быть очень далеко и на столь скорую встречу с «братом» я никак не рассчитывал.

И если он здесь, значит, он вполне может быть в курсе моих шалостей. Если это так, то какой прием меня ждет? Прикажет взять меня под домашний арест и для надежности запереть меня в одном из купе поезда? Так сказать, чтоб был под присмотром. Как–то такая перспектива в мои планы не входила.

С другой стороны, явившись в Оршу, разве я могу уклониться от встречи с Императором, тем более что от его имени и, спасая его, я якобы и действую? Не рухнет ли вся, выстроенная с таким трудом, схема?

Тем более, что войска из Минска начнут прибывать уже в ближайший час. А мне нужна легитимность. Ведь может выйти форменный конфуз, когда я буду вещать от имени царя–батюшки, а тут он, весь такой в белом и приказывает взять меня под арест.

И дело было даже не в том, что попортят мою любимую шкурку. Хотя и ее жалко, но сейчас дело вовсе не в этом. Я вдруг почувствовал, что я не просто вмешиваюсь в историю — я реально могу ее изменить. Не имею понятия к чему это приведет, но могу. Это чувство толкало меня в спину с момента отхода Императорского поезда из Могилева. Я творил глупости, влезал в авантюры, кидался с головой в омут, но мне всегда везло. Возможно, именно ощущение некоего Демиурга, да простит меня Господь, позволяло мне, наплевав на все перешагивать через все препятствия.

Именно синтез моей памяти и моего сознания второго десятилетия двадцать первого века и тела моего прадеда с его памятью, породил новую личность, которой не был каждый из нас в отдельности. Которая вобрала и трансформировала все наши способности, таланты и недостатки, наш жизненны опыт и наше мировоззрение в нечто совершенно уникальное, чего не могло возникнуть естественным путем.

Не имея возможности спокойно поразмыслить и проанализировать ситуацию и собственные ощущения, тем не менее, могу с уверенностью сказать — ни я века двадцатого, ни я третьего тысячелетия, не смог бы провернуть такую наглую операцию. Помог ли мне Господь или же это я такой стал, но творимое мной сейчас внутренне шокировало меня самого. Вот не было во мне такой уж авантюрной жилки. Да и к Господу Богу я был довольно равнодушен. А вот, поди ж ты! Про изменения в лексиконе я уж молчу — выражения 1917 года все чаще вплетаются не только в мою речь, но и в мои мысли.

Но главная мысль меня терзала, когда я подходил к вагону с Императором — что называется «поперло» то меня именно на выходе из этого самого вагона. Не исчезнут ли мои способности снова, если я войду сюда? И выйду ли вообще?

— Ваше Императорское Высочество! Государь приказал проводить вас к нему, как только вы прибудете!

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Господин полковник! Там вас требуют.

Кутепов оторвался от подчеркивания заинтересовавшего его места в газете и поднял голову на дежурного офицера.

— Кто?

— Опять из Временного комитета Государственной Думы, господин полковник. Ультиматум принесли.

— Ультиматум? От комитета временного? — Полковник весело посмотрел на штабс–капитана. — Да гоните их в шею, не мне вас учить!

Офицер замялся, но все же возразил:

— Осмелюсь заметить, господин полковник, но, боюсь, это будет трудно сделать. Их там полная площадь. И они требуют сложить оружие и разойтись. Всем, кроме вас. Вас хотят судить революционным трибуналом за убийство их уполномоченного.

Кутепов встал и автоматически сложив газету сунул ее во внутренний карман шинели.

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Сгорбленная фигура Николая поразила меня. Император сидел, опустив голову и безразлично смотрел в одну точку на полу вагона. Его спина, всегда прямая и образцовая, сгорбилась, плечи поникли. Что то защемило у меня в груди и я шагнул к «брату».

— Ники, я пришел. Что случилось?

Никакой реакции. Я тронул его за плечо и вновь мягко позвал.