Чтение онлайн

Ермолаева Ольга Юрьевна родилась в Новокузнецке, окончила режиссерско-театральное отделение Московского института культуры. Долгие годы плодотворно заведует отделом поэзии в журнале “Знамя”. Автор поэтических книг. Живет в Москве.

 

* *

*

Б. Р.

Барин, под самым солнцем, под облаком журавли

в чудовищном токе воздуха: как нить, как рваная сеть…

Рифейский гений с зашитым ртом в приисковой прибрел пыли,

манкируя бездной пространства — где Сетунь, а где Исеть?

Учебный они нарезают, прощальный за кругом круг:

о, как далеко под крылами я в дымке земной плыву.

Я так же, как Вы, любила в инее виадук,

горящую на огородах картофельную ботву,

лиственные порталы, рушащиеся вдруг,

в башне водонапорной робкий счастливый свет.

Я так же, как Вы, испытываю оторопь и испуг,

не понимая, сколько мне детских конкретно лет.

Вашей то грубой, то нежной музыкой чищу слух

и от чифиря постмодерна отдраиваю бокал :

это не рюмка; у бабок моих, у забайкальских старух,

так звался сосуд при ручке — немерено чаю вмещал…

Пленительные мерзавцы отдали б за глаз-ватерпас

всех баб, и все причиндалы, всё это х..-мое;

не знают, как, милый барин, тоскует по Вам/по Вас

целующая деревья, Вам преданная ОЕ.

…Упавший со звезд ребенок всегда тянет руки в ночь;

а шрам на щеке — не с разборки, — от саночек в детстве след.

Составила Вашу книгу: ошеломительны мощь,

стремительность восхожденья, исторгнутый горем свет.

 

* *

*

За Волгой, ударившись оземь, кувыркаючись, как головня,

он не дает мне заснуть, просвистав сквозь лесной океан…

…Когда ты вспомнишь младенчество, воспитанник мой, каштан,

то над собой увидишь склонившуюся меня.

Такую меня не знаешь — крестящую монитор,

целующую у ели сизо-вишневый фетр,

к Манежу в авто скользящую, как в детстве на санках с гор,

в той дальней земле, где царствуют лиственница да кедр;

меня, на чужие рукописи ухлопывающую жизнь,

“стоять!” — с интонацией ротного себе твердящую вслух,

с издевкой, с “г” малоросским цедящую слово “трагизьм”,

живущую, как с пробитым легким солдат-лопух,

запомни меня большой, молоко несущей ежу…

С ночной сигареткой и чаем — печально мое торжество.

А тот, неотрывно глядящий, не знает, что я ухожу,

что я, ему улыбаясь, благословляю его.

 

* *

*

…Он пашет на той же волне и безумно созвучен со мной,

а всем остальным, как мадам аравийских пустынь,

закрывшись до глаз, лепечу: “Проходи, мой сахиб, стороной.

Да, именно ты. Отвали, и отвянь, и отзынь!”

Никто никому, да, никто никому не родня.

Близки лишь вагоны, где литеры “Д.В.ж.д.”…

И не неприятно теперь уж мне слово “фигня”,

и Унгерна фотку спросила спроста о дожде.

И тут же барон отрядил водяные полки

бить в жесть подоконников на Патриарших прудах…

…Да, только один соразмерен, как слепок руки,

вполне равнодушен ко мне и всецело в трудах…

И это отрадно. Он дальше прорвется, чем я,

поскольку цветет, не впуская ни дребезг, ни лязг,

как дикий пунцовый гранат средь кладбищенского забытья,

нет, как золотистый шафран в азиатских предгорных полях.

Единственный, с кем говорю как с маньяком маньяк,

а впрочем, с ним можно и не говорить никогда:

ведь самодостаточен в поле бумажном пасущийся знак

и от кислорода не требует клятв боевая подруга — вода.