Чтение онлайн

Приближался ярус, опоясанный светлой галереей с занавесями на входах в пещеры. Еще несколько ступеней, потом два десятка шагов и она войдет в большую комнату, где у стены стоит ее ложе, устланное цветным покрывалом. Его надо собрать, вынести на воздух, вытряхнуть и снова расстелить. А потом пойти с девушками в просторную пещеру к наставникам. Нараспев повторять уроки, распахивая на себе рубашки, пальцами показывая, что делать и как, чтоб слаще были мужчинам битвы на женских телах. А у нее все болит. Но никто не посмотрит по-доброму: или так, как эта с бельем, или отвернутся, боясь наказания.

Отрывая руку от перил, она испуганно всмотрелась в побелевшие пальцы. Поднесла их к глазам. Вчера, перед наказанием, помощница лекаря, Онторо-Акса, зачерпывала из коробки и втирала ей в кожу светлый порошок. Наверно, это он остался на коже. Матара прижала руку к бедру, морщась, сильно потерла и снова вытянула перед собой. Пальцы не потемнели. И запястье. И дальше, в тех местах, где не пламенели круги от присосок, кожа была не черной, а коричневой.

Девушка замерла, не решаясь идти дальше. Но тут заунывно стукнул гонг и из пещер стали выходить молодые женщины, не глядя по сторонам, торопились к повороту, за которым разевала пасть пещера обучения. Она опаздывает! Слишком медленно шла.

Матара опустила руки, пряча их в складки покрывала и, склоняя лицо, заторопилась вместе со всеми.

Жрец-Наставник был молод и очень красив. Глядя в полированное зеркало, на поверхности которого появлялись и исчезали легкие пятна его дыхания, он укладывал белые волосы, сплетенные в жгуты с серебряными наконечниками в виде львиных голов, и морщился, вспоминая ряды черных голов, раскрашенных охрой и белилами. Дикие, как звериные самки. Правда, у всех хорошие зубы и гибкие тела. Груди, острые, как у молодых коз или полные, тяжелые, как вымя молодых коров. Прекрасные бедра, влажные розовые лепестки ртов. Но так хочется иногда белого меда вместо черной патоки.

Жрец вытянул губы, покусав их, потер пальцами гладкий подбородок, поправил длинную серьгу, укладывая ее на плечо. Мать темнота подарила ему красоту юноши, потому что она нужна ему, такое у него назначение. И теперь он может вспоминать, что было две сотни лет назад, там, в северных землях, где рабыни белы и нежны, как свежие сливки на молоке. А он был точно таким, как сейчас. Ну что ж, плачут и бьются они одинаково. И одинаково боятся его ледяных глаз.

Он стянул золотой пояс на тонкой талии. Повернулся, чтоб посмотреть на себя через плечо. И, протягивая руку к колотушке гонга, пропел, улыбаясь:

— А может ты хочешь стать таким, как эта огромная черная обезьяна, о мой жрец удовольствий? Насаживать на себя сразу по трое. И убивать мужским корнем, вращивая его до самых их грудей.

Удар гонга заглушил смех, но отражение в зеркале показало ему, как поплыла в ледяных глазах похоть. Жрец-Наставник был умелым в изобретении уроков и наказаний. И сейчас, думая о черном великане, лежащем в темнице, он уже видел его — послушным орудием своих наставлений.

— После всего, — прошептал жрец, и пошел к выходу, плавно ступая золочеными сандалиями из превосходной кожи, — когда сломают и высосут, и останется только тело, без мозга, без языка… Тогда я возьму его для себя. Обучу. И зрелища будут совершенны.

Он шел, с удовольствием нажимая холеными ступнями, плотно схваченными кожаным плетением сандалий на тесаный камень круговой галереи. Удовольствия. Их так много. И тот правилен, кто ценит их. От самого малого — чуять ток собственной живой крови в крепких упругих жилах, до огромного — еще одну очистил от скорбей добра, приставил к делу или пустил в использование. И еще более огромного — тем прибавил темноты к удовольствию матери тьмы. Добро вечно плачет, льет слезы по пустякам, терзает глупые сердца людей тревогами и заботами. Любовью. Его роль, назначение, которое он выполняет с неизменным удовольствием — вычистить скорбь и заботы из тупых человеческих самок. Дать им жизнь, полную удовольствий. А для этого нужно научить пустые сердца радоваться всему. Каждой мелочи. Наполнить их непрерывным голодом, заставить хотеть пожирать удовольствия, и пожирая одно, уже искать следующее. Ведь их много…

Резким движением руки откинул светлую штору, встал в арке, окидывая большой зал холодными глазами. Тихий гул смолк и ряды черных голов замерли. Спиральные тугие косички одних. Белые и охряные завитки орнамента на блестящих бритых головах других. Блестящие иглы, протыкающие кожу на темени третьих. Как их много, — лениво подумал жрец, отпуская штору и проходя к возвышению у стены, — и это тоже удовольствие, двойное. Он может выбрать, любую. А они, сидя на пятках и наклонив горящие лица, мучаются, пока выбирает.

Изысканным удовольствиям надо учиться. Поначалу это неприятно и больно. Но выученные становятся восхитительными, в своей жадной страсти получать еще и еще.

Жрец медленно опустился в раскладное кресло, с белым полотном, натянутым на резные рамы. Медлил, оглядывая женские плечи. И нараспев, с удовольствием слушая собственный голос, заговорил:

— Мир полон разных вещей и в наших силах окрасить их той или иной краской. Темное может стать светлым, если повернуть его нужной стороной. Нет краски, что не сумела бы измениться, это лишь сказки о войне добра и зла, на самом деле есть только удовольствие есть, удовольствие спать и поедать мужским началом женское. Или же — разевать женский рот, чтоб пожрать мужское.

Скользя взглядом по склоненным головам, он добавил, не изменив голоса:

— И мое удовольствие говорить и слушать свой голос. Потому что вы, черные овцы, не понимаете, о чем я толкую. Но я знаю, что вам нужно. Удовольствие боли.

С удовлетворением сделал паузу, чтоб внимательно рассмотреть, как дернулись согнутые плечи. О да, им знакомо это слово и все, что связано с ним. И он продолжил, расправляя складки хитона по локоткам рамы кресла. Сейчас, сейчас он увидит, чего достиг, и сердце его наполнится сладким покоем…

— Я выберу двух, для наставления…

Черная россыпь голов шевельнулась, делясь. Одни вдруг подняли горящие лица, устремляя на него умоляющие глаза. Не смея пошевелиться, поднять руку или привстать, просили взглядами. И их было больше, чем других, клонивших головы к самым коленям. Необученных, тех, кто еще страшился. Не умеющих насладиться неволей, из которой выход был лишь в одну сторону — принять ее и вывернуть себя наизнанку, превратив боль в наслаждение. Жрец смотрел на поникшие головы. Сейчас ему нужны только они.