Шрифт:
1. Оливка в самоизоляции.
Жила-была собачка, маленькая и очень любопытная, трепетно относящаяся к каждой минуте проведенной с хозяевами. Нет, конечно же, хозяева ее любили. Кормили, гуляли, расчесывали ей шерсть… Хотя, последнее Оливке не нравилось. Она предпочла бы, чтобы ее любили как-нибудь по-другому, без металлических колючек расчески, которая грозилась сделать ее – Оливка – а вы уже поняли, что собаку звали Оливка,– так вот, Оливка была совершенно и полностью в этом уверена – голой. Без намека на шерстинку. Поэтому, когда хозяйка доставала корзинку с расческами, лохматый йорик сразу рычанием предупреждал расческу: «Только посмей! Я тебе зубья-то все выгрызу, у меня и самой их вон сколько!» (сколько именно, она не уточняла, памятуя о последнем визите к стоматологу, сделавшем ее улыбку несколько натянутой и лишившем Оливку ее гордости, шести – ШЕСТИ – зубов. Прям, весь верхний ряд, от клыка до клыка. И пара в глубине. «Хорошо, клыки не посмели тронуть, а то я бы, как проснулась, не отнеслась к этому так смиренно, заявилась бы в клинику, пусть эти, как их, импран.. Интар… Имплантанты ставят, чтоб как у Джулии Робертс была улыбка, от уха до уха!»). Расческа притихала и аккуратно и деликатно приглаживала шерсть, и все оставались довольны. Кроме хозяйки. Ну, да и ладно.
В остальном с хозяевами Оливке повезло. Они ее любили, и собака отвечала им тем же. Старалась заботиться о них, приносила им игрушки, когда они скучали, не обижаясь на то, что раз за разом они капризно кидали их вдаль комнаты. «Играют,– догадывалась Оливка, а она была очень умной собачкой, – ну прям, как дети. Что с ними сделаешь, ладно, поиграю с ними». И Оливка носила игрушки, хозяева их кидали, она снова и снова приносила им игрушки обратно. И готова была играть с ними вечность. Или лизать, скажем. Нет, не то, чтобы ей это очень нравилось, но она видела, как хозяева жмурятся от удовольствия, и не могла отказать им в этой маленькой радости, вылизывая им лицо, уши, губы, даже нос порой…
В-общем, жизнь у Оливки была счастливая. Как у всех домашних собак, которым посчастливилось найти своего человека. Кроме одного момента. Как и у всех домашних собак.
«Один момент – скажете вы,– его легко пережить!». Но нет. Это был очень большой один момент. Весомый. Огромный. Длительный. Как вечность. Дело в том, что каждое утро, покормив Оливку, погуляв и пожелав ей доброго дня хозяева уходили. На целый день. Оставляя Оливку в одиночестве. «К другой собаке!»,– догадывалась она, но ничего, абсолютно ничего не могла сделать.
Оливка с печальным видом ложилась на подстилку, и целый день грустно дремала, когда хозяева наиграются с другой собакой, и вернутся к ней. Ни лизать, ни приносить игрушку было просто некому. Даже прижаться теплым шерстяным бочком и положить голову на руку – некому.
Шли дни, и среди них наступил тот, когда хозяева никуда не ушли. Они остались дома. С утра до самого вечера. И вечером тоже не ушли. Оливка не стала гадать, что случилось с той собакой, или даже собаками, к которым они всегда уходили (хотя, правды ради, как она ни обнюхивала их после возвращения, чужих запахов учуять не могла, видимо, они мылись), потому что не была злопамятной. Она поняла, что ей сегодня не надо грустить. Ее любовь наконец получит тот выплеск, о котором она мечтала, который снился ей одинокими грустными днями, когда человек – ЕЕ ЧЕЛОВЕК – всегда будет рядом, и можно будет постоянно заглядывать ему в глаза, тыкаясь в него влажным носиком и повиливая хвостом.
Этим она и занялась. Оливка постоянно ходила за хозяевами, проверяя куда это они пошли и точно ли все у них в порядке, и зачем они запираются в ванной, и что они готовят, и вкусно ли едят, и интересная ли у них книга, и …
День за днем хозяева оставались дома, Оливка даже наконец поняла, что неизвестное ей прежде слово «самоизоляция» связано именно с этим; лениво слонялись из комнаты в комнату, занимались кое-какими делами, не забывая, конечно же, прогуляться с собакой, поиграть с ней, повосхищаться ее красотой и грацией.
Первые дни Оливка была полна счастья. Пока не поняла, что уже слизала язык, стоптала лапы, и вообще, очень устала. Потому как, раньше-то что было? Порадовал хозяина, поиграл с ним, проводил, и лежи себе, грусти, грусти, грусти… Ан нет, уже не грусти. Спи себе спокойно весь день, пока вечер не наступит. А теперь? Поела, погуляла, поиграла, полизала, только пристроилась под бок, чтоб вздремнуть, а хозяйке приспичило пойти куда-то. Нельзя же ее одну оставлять, мало ли. Выпросила на кухне кусок огурца, разгрызла в укромном уголке, задремала блаженно, хозяин куда-то потащился. Надо проверить, что да как. Заснула на миг, нависли в восхищении, и отнюдь не немом, хозяева, ах, шерстка, ах, животик, ах, носик…
В-общем, ушли бы они уже, а?
Но только, чур, чтобы вернулись. Вечером. Как раньше. И могут даже пахнуть другими собаками.
2. Оливка на островах.
Оливка была маленькой собачкой, давно решившей для себя, тварь она дрожащая, или право имеет. Дрожащая, на что имеет полное право, а то процентщиц на всех не напасешься. Поэтому она дрожала. В машине, если ее везли куда-то. На улице, если мимо громко проезжал мотоцикл. Дома, если что-нибудь громко падало. А если гремел салют или шла гроза, к дрожанию добавлялось громкое частое дыхание с высунутым до пола почти языком. А что, и воздуха надышалась, и старушка жива.
Да и кто осудит за дрожание маленькую собачку, лохматым комочком свернувшуюся на коленях у хозяйки или в любовно выкопанном гнездышке из одеяла и подушки? То-то. Никто.
Поэтому хозяйка несколько волновалась, когда собралась идти на острова на моторной лодке вместе с Оливкой: как-то она воспримет шум мотора, движение воды и обилие свежего воздуха? Ведь Оливка была городской принцессой, предпочитающей комфорт и уют всему. Ну, кроме, разве что, возможности поноситься за камнем. Тут она решительно отметала предложенные игрушки или палки, отыскивала камень и носилась за ним по грязи, траве, песку…
Оливка тоже волновалась. Сначала, когда увидела сборы. А вдруг все уедут и ее снова оставят одну на целый день? Потом, когда увидела поводок. А вдруг, ее возьмут с собой, и ей придется ходить по разным местам, стаптывая нежные лапки, вплоть до изнеможения? Потом в машине, потому что она вообще не любила ездить в машине. Та то ехала, то останавливалась, тормозя, иногда довольно резко (в этих случаях хозяйка комментировала действия других водителей), поворачивая и так далее, от чего Оливка пыталась спастись на другом сидении, спрыгивая с коленей хозяйки, но оказывалось, всегда оказывалось, что на другом сидении так же неуютно, и машина и там поворачивает, останавливается или резво набирает скорость. Единственное, о чем Оливка не волновалась, так это о своем волнении. Маленькая собачка имеет полное право. Дрожать и волноваться.
Потом они приехали куда-то, где было много воды, озеро, как сказала хозяйка.
Ну ничего себе, озеро! Что, Оливка озер не видела, что ли! За свою длинную жизнь, а жила она, по словам хозяйки, уже шесть лет (что такое «жила» и «шесть лет» она не слишком понимала, вернее, не понимала вовсе, но чувствовала, что имеет право на мнение и представления о мире), она видела не мало озер. Это же было… В-общем, если вам казалось, что вы видите конец этого так называемого озера, и противоположный берег вот-вот закончит движение воды, оказывалось, что среди зарослей тростника есть проход, или проплыв, как вам угоднее, за которым открывалось следующее пространство, а деревья вдалеке оказывались лишь группкой сосен или осин на островке, обильно рассыпанных по воде там и сям.