Чтение онлайн

Боюсь, относительно успеха в Англии «Любви и Смерти» вы находитесь во власти иллюзии. «Любовь и Смерть» устарела – она принадлежит тому времени, когда еще продолжали писать Мередит и Филлипс, а Йейтс и А.Е. только-только еще раскрывались, если вообще были не in ovo [185] . С тех пор ветер переменился, и теперь даже Йейтс и А.Е. оказались на мели и смешались с песками прошлого, а форма и прочие свойства в «Любви и Смерти» как раз такие, какие послевоенные авторы и литературные критики предают анафеме. Боюсь, ее назовут – если вообще заметят, что маловероятно – как запоздалую слабую попытку подражания тем литературным образцам, какие давно отвергли и забыли. Сам я вижу ее иначе, но успех будет определяться не моим мнением, а мнением нынешней элиты. Если бы ее издали тогда, когда она была написана, можно было бы рассчитывать на успех, но сейчас! Конечно, я знаю, что в Англии есть немало людей, которые, если она попадет к ним в руки, прочли бы ее с воодушевлением, но не думаю, что она вообще дойдет до них.

Что касается стихов, их нельзя печатать вместе с «Любовью и Смертью». Когда придет время, сонеты и другие (в основном) лирические стихи нужно издать отдельной книгой – но не сейчас. Во всяком случае, сейчас я так думаю. Не то чтобы я вообще был против публикации, но я решил подождать до лучших времен и ничего не делать с ними преждевременно.

Тем не менее, одно дело можно сделать. Х. мог бы послать своему другу «Любовь и Смерть» и, возможно, «Шесть поэм» и выяснить у издателей – имеет ли смысл это публиковать с их точки зрения. По крайней мере, это могло бы дать какую-то информацию.

Вопрос: Др. Х. предложил свое толкование стихотворения «Мысль-Параклит», которое теперь подверглось критике со стороны других критиков. Каков ваш собственный анализ развития мысли в этом стихе?

Ответ: В этом стихе нет никакого развития мысли; здесь есть только последовательность видений и ощущений, и поскольку это мистическое стихотворение, то его единство представляет собой конкретно-духовное построение, а не ментально-логическое. Когда вы смотрите на цветок, вы разве просите садовника разобрать его на химические компоненты? Тогда не стало бы ни цветка, ни красоты. В этом стихе нет ни интеллектуальных дефиниций, ни философских рассуждений; есть только зрительный образ. Поднявшись на гору, вы смотрите на пейзаж и радуетесь открывшемуся виду; вы не садитесь, чтобы сделать карту с названиями каждой скалы или вершины и не тратите время на изучение их геологического строения – это дело геолога, а не путешественника. Вероятно, геологический отчет Х. (составление отчетов входит в обязанности и критика, и литературоведа, и литератора) хорош, как был хорош и любой другой; но каждый волен сделать свой отчет в соответствии со своим пониманием. Ни рассуждения, ни аргументация не могут обязать считать чей-то отчет верным, а остальные неверными. Стихотворение, наполненное мистическим смыслом, может говорить само за себя или же из него может проистекать общая идея, но важно здесь видение или же то, что улавливается интуитивным чувством, а не идея или объяснения; «Мысль-Параклит» – это видение, откровение души, восходящей в духовных планах, но в нем нет названий или фотографических описаний этих планов. На том и остановимся.

Вопрос: В Вашей «Птице огня» много красок и образов, но если бы можно было в них или через них проследить ее бхаву, то думаю, понимание стало бы полным.

Ответ: Что вы имеете в виду под «проследить бхаву»? Повесить на птицу ярлык и посадить вроде чучела в вашем интеллектуальном музее, чтобы профессора могли объяснить своим студентам: «Вид такой-то, устроен так-то, вот это кости, это перья и т. д. и т. д., а теперь вы знаете об этой птице всё». Или вы бы хотели, чтобы я ее еще бы и анатомировал?

Что касается Тагора, то насколько я понял со слов Х., то его замечание о «Жизни Небесной» носит характер скорее личный, чем принципиальный – иными словами, сам он не имеет подобного опыта и потому не может оценить достоверности описания, так что стихотворение, в противоположность «Шиве» [189] , не вызвало в нем никакого эмоционального отклика. На это мне нечего сказать, так же, как на любое замечание, когда кто-то отвергает мой стих на корню, поскольку тот ему не нравится, или на том же основании, что и Казенс [190] , когда говорит, будто большая часть строф в моем стихотворении «В лунном свете» [191] слабее начальных. Его разбор многому меня научил: он указал мне путь, каким я стал двигаться к «Поэзии будущего» [192] . Не то чтобы я чего-то не знал, но он помог мне уточнить и заострить свои прежние ощущения. Но я все же не совсем понимаю замечания Тагора. Я сам многое не могу оценить в стихах с точки зрения достоверности (например, Ад у Данте и т. д.), но тем не менее чувствую эти строки эмоционально. Безусловно, сила поэзии состоит в том, чтобы открывать нам новые миры, а также облекать высоким звучанием наши мысли, опыт и чувства. «Жизнь Небесная», вероятно, не дает их ощутить читателям, но, если так, то это недостаток исполнения, а не принципиальный.

Вопрос: Насколько я слышал, Джеймс Казенс назвал ваше стихотворение «Риши» духовной философией, а не поэзией.

Ответ: Никогда такого не слышал. А если бы слышал, то сказал бы, что у Казенса нет слуха к интеллектуальной поэзии. Но это мне и так известно, как и то, что он не любит и эпическую поэзию, одни только поэтические «драгоценности». Мое стихотворение «В лунном свете» он раскритиковал полностью за умозрительность, за исключением первых строф, которые высоко оценил. Та его критика была весьма для меня полезна, хотя я с ней и не согласен. Но в своей положительной части она мне помогла сменить направление в сторону супра-интеллектуального стиля. «Любовь и Смерть» была поэзией витальной, «Ахана» [194] является, в основном, поэтически-интеллектуальной. Критика Казенса помогла мне подняться на ступень выше.

Вопрос: Х. говорит, что Казенс, отзываясь о ваших стихах, проигнорировал «Риши». Наверное, это еще хуже?

Ответ: Не хуже и не лучше. Разве для меня плохое мнение Казенса о «Риши» что-нибудь значит? Мне известны слабые стороны своих стихов, а также достоинства. А также известны и достоинства Казенса-критика и его слабые стороны. Если бы Мильтон писал во времена Казенса и не было бы его веками устоявшегося авторитета, то Казенс и о «Потерянном рае», а тем более о «Возвращенном рае», сказал бы: «Это не поэзия, а теология». Заметьте, я не имею в виду, будто «Риши» в какой-то степени стоят рядом с «Потерянным раем», однако и мой стих – это и поэзия, и духовная философия.

Нельзя доходить до крайностей и чрезмерных обобщений в истолковании того, что я пишу, иначе можно неверно понять истинный смысл моих слов. Я сказал, что нет оснований утверждать, что поэзия духовного характера (не Верлена или Суинберна или Бодлера) не могла бы вести к реализации. Это ни в коей мере не означает, что поэзия – это основное средство реализации Божественного. Я не сказал, что она приведет к Божественному или что кто-то уже достиг Божественного через поэзию, а также, что поэзия сама по себе способна привести нас прямиком к спасению. Разумеется, если трактовать мои слова в таком преувеличенном смысле, они потеряют всякий смысл.

Мое рассуждение совершенно ясно и не противоречит разуму или здравому смыслу. Слово обладает силой – даже самое обыкновенное написанное слово обладает силой. Если слово наделено вдохновением, в нем больше силы. Какова эта сила или для чего она, зависит от природы вдохновения, от содержания и от области ее приложения. Если это само Слово – как в священных Писаниях, Ведах, Упанишадах, Гите, то оно наряду с прочим обладает силой, пробуждающей духовные и возвышенные движения, даже определенного вида реализацию. В таком виде мое высказывание не противоречит духовному опыту.

Ведические поэты относились к своим стихам как к мантрам, их стихи были инструментом их личной реализации и могли становиться инструментом личной реализации и для других. Естественно, это могли быть главным образом озарения, а не устойчивая и непрерывная реализация, какая является целью йоги – тем не менее, это могли быть ступеньки или, по крайней мере, маяки на пути. У меня в начале пути было много озарений, и даже, когда я медитировал на стихах из Упанишад или Гиты, я получал начальные реализации. Всё, что несет в себе Слово и его Свет, будь это сказано или написано, способно зажечь внутри этот огонь, раскрыть небеса, открыть настоящее видение того, что скрыто в форме Слова. Вы сами знаете, что некоторые ваши стихи глубоко трогали людей, у кого есть склонность к духовному. Многие увидели путь к реализации, читая «Арью», где нет стихов и нет силы духовной поэзии, но это тем более показывает, что слово не бессильно даже для творений духа. Во все времена люди, вставшие на путь духовных поисков, выражали свои устремления или свой опыт либо в стихах, либо возвышенным языком, и это помогало и им, и другим. Потому нет ничего абсурдного в том, что я признаю ценность такой поэзии для духа и для души и ее влияние на развитие психического существа и духа.