Чтение онлайн

— Ты о чем? Понятия не имею.

— Я только о том, что между нами больше нет ничего искусственного или нежеланного. Что связывало бы нас. Или разъединяло. Что же дальше, Джерри?

Нивен прекрасно знал, что именно следует ответить, чтобы угодить ей и завоевать ее руку и сердце, но сказал совсем другое:

— Будет то, что мы захотим. И не надо, детка, на меня давить.

Берта мгновенно вспыхнула:

— Пойми, Джерри, я вовсе на тебя не давлю. Я только спрашиваю. Мне тридцать пять — и все не замужем. Знаешь, уже просто страшно ложиться в постель одной. И никакой надежды на будущее. Как по-твоему, я неправа?

— По-моему, ты преувеличиваешь. И, между прочим, у тебя впереди еще не одна неделя воздержания.

— Джерри, мне уже не до смеха. Я должна твердо знать, есть в твоем сердце место для меня?

Нивен прекрасно знал, что именно следует ответить, но сказал совсем другое:

— В моем сердце, детка, едва хватает места мне самому. А если ты хотя бы представляла себе, что там творится, вряд ли тебе захотелось бы занять там место. Ведь перед тобой — последний из циников, последний из женоненавистников, последний из скептиков. Все, что я перед собой вижу, завалено отбросами даром растраченной молодости. У всех моих богов и богинь ноги оказались из дерьма — и все они теперь валяются как попало, подобно античным статуям с отбитыми носами. Поверь, Берта, тебе точно не захотелось бы найти место в моем сердце.

Лицо ее теперь как будто выражало смирение.

— Итак, если расшифровать твою очаровательную манеру выражаться, сказал ты примерно следующее: мы славно провели время и совершили маленькую ошибочку. Теперь она исправлена, а значит — иди куда подальше…

— Да нет же! Я хотел сказать…

Но она уже выскочила из-за стола и бросилась прочь — на ту сторону улицы. Нивен кинул банкноту на скатерть и устремился за Бертой.

Поначалу ей удавалось держаться впереди. В основном потому, что Нивен сам хотел дать ей время остыть. Когда они поравнялись с узеньким проулком, Нивен все же догнал Берту — а она позволила ему нежно взять себя под руку и отвести в тенистую прохладу проулка. .

— Пойми, Джерри, всего-то и нужно — верить. Верить! Разве это так много?

— Верить! — отчеканил Нивен, давая выход неизменно кипевшей в нем ярости. Той ярости, что обычно скрывалась под тонким и фальшивым покровом галантности. — Верить! — рявкнул он. — Опять эта приторная блажь, которую одним деревенским олухам и долдонят! Верь в это, верь в то! Имей, наконец, веру — и ты спасешь свою жопу! Да, тут ты в точку попала! Я не верю!

— Как же тогда женщине поверить в тебя?

Ответ Нивена породило нечто большее, чем просто злоба. В нем заговорила циничная жестокость, что всегда исходит от беспомощности.

— А это ее — слышишь, ты? — только ее проблемы!

Берта вырвала руку и бросилась куда глаза глядят. В глазах у женщины стояли слезы. Вниз по лестнице с обшарпанными ступеньками, а дальше по тому же проулку, но уже ниже.

— Берта! Берта! — беспомощно окликал Нивен.

Huaraches, гласила вывеска, и Serapes.

Заурядная лавка на вонючих задворках приграничного городка, больше известного своими уличными шлюхами, чем древними и сморщенными предсказателями будущего, что вдобавок приторговывали уараче и серапе.

Нивен следовал за Бертой, отчаянно стараясь выбраться из болота собственной невнятицы. Стараясь положить конец их бессмысленному препирательству — и все-таки спасти те жалкие крохи добра, что еще оставались в его засыпанном битым стеклом прошлом. Нивен хотел сказать Берте, что ему нужно что-то постоянное, а не просто славно проведенные минуты — не просто забава для их бренных тел, все тянущихся друг к другу, но так никогда друг друга и не обретающих. Хотел сказать и о том, что потерял веру в свой мир — в мир, похоже, неспособный придать его существованию хоть какую-то осмысленность, какую бы то ни было красоту и жизненность. Но одновременно Нивен прекрасно знал, что слова его, если такие слова вообще найдутся, придут вместе с едва сдерживаемой злобой — придут вымученные и раздраженные, придут, оскорбляя и унижая

Берту. А в итоге она опять уйдет. Как и сейчас уходит.

Он следовал за ней по проулку.

И тут из своей лавки выполз древний и сморщенный, сухой, как папирус, мексиканец, согнутый чуть ли не вдвое и подозрительно напоминавший синебрюхую ящерицу, — сама зоркость и хитроумие. Старик предложил предсказать молодой парочке ее будущее.

— Нет-нет, спасибо, — отрезал Нивен, как раз догоняя Берту.

Но девушка с вызовом кивнула и вошла в лавку, оставив своего преследователя в проулке. Впрочем, Нивен тут же последовал за Бертой, рассчитывая, что она вскоре вернется, а тогда уж он точно найдет те самые нужные слова. Но девушка уже глубоко ушла в мускусный полумрак лавки, и старик предсказатель начал раскидывать руны, принялся смешивать какие-то травы с кусочками внутренностей и еще невесть какой дрянью, что, по его уверениям, было непременным условием правдивости и ясности прозрений. Клок шерсти дикого пса. Кусочек мяса с пятки утонувшего младенца. Три капли менструальной крови проститутки-македонки. Круглая присоска со щупальца полипа. Раковина, что сама издавала звуки. Еще черт-те что. Что-то неописуемое, отдающее гнилью. Жуткое и безымянное.

А потом старый шарлатан вдруг заявил, что предскажет будущее не Берте, а… Нивену.

И там, в зловонной духоте лавке, истинные размеры которой терялись в дымном сумраке, старый мексиканец объявил, что Нивен — человек без веры, без религии и без убеждений. А посему он проклят. Он — человек обреченный и потерянный. Старик высказал все то смутное и мрачное, в чем Нивен никогда не осмелился бы признаться самому себе. И тогда, вконец одурев от этого урагана правды, сжигаемый неистовой злобой, Нивен наотмашь ударил старика. Размахнувшись над круглым столиком предсказателя, он со всей силой своего большого тела влепил сморщенному мексиканцу страшную плюху, а следующим движением смел с грязного столика все ингредиенты. Дикий визг Берты донесся уже словно откуда-то издалека.

И в тот же миг — беззвучный взрыв. Могучий удар вышвырнул Нивена из самого себя. В тот недвижный момент безвременья Нивен оказался "там"-не там. Абсолютно необъяснимым образом его куда-то переместили. В некую страну — в долину — в чашу — в то время-и-место, где лицом к лицу с ним оказался кентавр — мифологическое существо, порождение древних человеческих фантазий.

Huaraches, гласила вывеска, и Serapes.

Считанные мгновения назад Нивен стоял перед живым кентавром. Он видел существо, что покинуло мир задолго до того, как у человека, подобного Нивену, появилось имя. Кентавр был богом без поклоняющихся. Божеством в не верящем в него мире, перед не верящим в него человеком.

Ив это самое мгновение — как бы в какой-то преждевременный момент истины — Нивен оказался сразу всеми людьми, что бросили своих богов. Всеми теми, кто осмелился объявить миру о человеческом одиночестве, — и одновременно теми, кто этому поверил. И вот Нивену пришлось столкнуться с одним из таких брошенных богов. Столкнуться с божеством, искавшим возмездия для человеческой расы, что изобрела машины, изгнавшие его из реального мира.

Все глубже и глубже погружался Нивен в черную пучину — в никуда. Все мысли сплавлялись в одно целое, а воспоминания рвались в клочья. Все сталкивалось, переплеталось и сливалось в плотный гобелен с силуэтами морских водорослей.