О!
Шрифт:
Олэн не только ни с кем из них не разговаривал, но задумал обменяться с Пралине одеждой, то есть сменить отличный костюм на штаны с пузырями на коленках, кое-как запахнутые на животе, и лохмотья не то пиджака, не то короткого пальто. Нетвердая рука бродяги кое-как обкромсала ножницами истрепанные края.
У Олэна вошло в привычку по вечерам тихонько болтать с Пралине обо всех пустяках.
– Пралине – твое настоящее имя?…
– Скажешь тоже… – Первое время Олэну приходилось зажимать собеседнику рот, ибо тот не считал нужным разговаривать шепотом. – Просто в свое время я был кондитером… ну, и питал слабость к пралине, сечешь?
– И у кого ж ты работал? – поинтересовался Олэн просто, чтобы поддержать беседу.
Пралине лежал, опираясь на локоть и без выражения взирал на неясные в сумерках силуэты, на грязь и беспорядок, царившие в жалкой камере.
Он улегся, не ответив, и Олэн, не зная, как себя вести, молча ждал продолжения. Глазок на двери приоткрылся. Вечерний обход. Охрана прошлепала к соседней камере.
Потом был еще один обход. Пралине шевельнулся – он больше не спал.
– Ни у кого… у себя… – вдруг доверительно шепнул клошар. – Сам себе хозяин…
Это означало, что у него была жена, возможно, дети, машина, загородный дом… «Наверное, жена смылась с другим, – подумал Олэн, – а после этого опуститься проще-простого – дорожка под королевские арки парижских мостов как намылена… Да и друзья, словно радуясь, что им подобный летит вниз по наклонной плоскости, стараются помочь. Они пьют вместе с вами. Но, пока вы уговорите литр, сами выхлебнут не больше наперстка…»
Олэн пожалел, что стал расспрашивать Пралине. «Наверное, я причинил ему чертовскую боль», – сказал он себе.
Но клошар, как ни в чем не бывало, посреди ночи встал подкрепиться. Он, не чинясь, принимал все, что давал ему Олэн. И даже назвал свои любимые продукты: сырой лук, маргарин и сахар.
Олэн покупал все это в буфете и держал в картонке. Однако он старался не смотреть, как его новый приятель кусает луковицу, будто яблоко, следом кидает в рот кусочек сахара и шарик маргарина величиной с орех, а потом, вытаращив глаза, энергично двигает челюстями.
Такая еда комом ложилась на желудок, и, заваливаясь спать между Олэном и стеной, Пралине рыгал до бесконечности.
– Может, обменяемся барахлом? – предложил Олэн. – Мне в любое время пришлют из дома другой… костюм.
– Ежели тебе охота – давай, мне плевать… Лишь бы удружить приятелю…
Наутро, Олэн, стиснув зубы, натянул на себя убогие тряпки клошара.
Ткань с обеих сторон пропиталась грязью и стала скользкой. Глазурь – да и только… а уж вонь…
Никто из сокамерников не заметил начала метаморфозы.
Пралине благоухал в камере уже дней пятнадцать. Ни на какие оскорбления он не реагировал, а администрация тюрьмы не отзывалась на бесконечные жалобы шестерых тамошних обитателей.
Отчаявшись, те решили держать Олэна и Пралине на карантине.
Олэн сделал из картона шашки. И они с бродягой, сидя в своем уголке, день деньской играли. Размеренность и однообразие убаюкивали. Обычная рутина… все по расписанию: прогулки, раздача баланды, буфет… Олэн вспоминал о гигантской шахматной доске братьев Шварц.
Он перестал мыться и причесываться и теперь безмятежно ждал, когда его отвезут во Дворец правосудия знакомиться со следователем.
Как-то утром громкоговоритель из коридора рявкнул:
– Двенадцать-двадцать пять, Олэн… Двенадцать-двадцать пять, Олэн…
Арестант приготовился, ожидая, пока дежурный откроет дверь.
Он надел свой собственный пиджак, не забыв предварительно повозить его по полу.
Олэн думал, что его поведут через внутренний двор к перевозке, но конвоир, спустившись по лестнице, резко свернул в сторону и впустил Олэна в один из кабинетов с застекленной дверью – обычно там адвокаты встречались со своими подзащитными.
Двое мужчин в штатском спокойно курили. Тот, что постарше, сидел за столом с портативной пишущей машинкой. На углу стола лежало довольно пухлое досье.
Младшего Олэн сразу узнал. Это был Поль. Он указал арестанту на стул, внимательно разглядывая мельчайшие подробности его своеобразного туалета. И первые впечатления еще больше укрепились.
Олэн, натянуто улыбаясь, попробовал спасти положение.
– Свою одежду я берегу до освобождения… а пока приятель одолжил кое-какое барахлишко…
– А тут большего и не требуется, – в тон ему отозвался Поль. – Послушай, прежде чем передать дело в суд, я хочу спросить тебя кое о чем… Например, где ты был в понедельник десятого сентября с семи до полудня?
– В понедельник десятого сентября? – переспросил Олэн.
– Вот именно… в понедельник десятого сентября, – твердо сказал Поль.
Олэн сел, подперев подбородок рукой, и стал судорожно выдумывать менее вредное времяпрепровождение, чем налет на банк почтенного месье Финберга.
– Это не бог весть как давно… и месяца не прошло, – поторопил инспектор.
– И потом, понедельник – первый день недели, сразу после воскресенья, – добавил старший полицейский. – Может, так вам будет легче припомнить?
– Я был в Марселе! – заявил Олэн. – Уж в этом-то я абсолютно уверен.
– В добрый час! – воскликнул Поль. – Это уже кое-что.
Защелкали клавиши пишущей машинки. Полицейский печатал не очень быстро и от усердия высунул язык.
– «Я был в Марселе… – повторил он, – …уж в этом-то я абсолютно уверен…»
– Ты работал? – спросил Поль.
– Нет… только не в сентябре… в сентябре я не работал…
– Так чем же ты занимался? Дома сидел?
– Как всем людям, случалось и дома посидеть…