Облава
Шрифт:
– Кто такие? – повторил старик Сапежкин вопрос. – Комиссары, начальники.
– Документы проверял?
– А то как же. Сами показали.
– Внимательно смотрел документы? Мандат читал?
– А что его читать?.. Без этих мандатов начальники сюда не едут. Попросили отвести к попу, я и отвёл. А уж с ним пошли в церковь.
– Во, видали? А? Ну и фрукт. – Чёрные глаза Сапежки вспыхнули гневом. – Откуда они тут объявились? Приехали или пришли?
– Не спрашивал. Может, и пришли. А может, приехали.
– Попа видел после этого?
– Он сам ко мне заходил, сказал, что церковь всю осмотрели и ничего не взяли. Да в нашей церкви и брать-то нечего. Что было, давно забрали комиссары из уезда и сами попы. За три года в приходе четвёртый поп. А у попа взяли золотые часы.
– В какое село они от вас пошли?
– Кто их знает. Я спрятался, чтоб подводу не попросили. А то каждому начальнику выделяй коня. Вот они и обошлись без подводы.
Сапежка резко крутнулся на каблуках, шагнул к столу и грохнул кулаком:
– Да тебя же гнать надо в шею с этой должности! Ты же пустое место, дырка от бублика.
Старик ощетинился. Достал из кармана печать в просиненном чернилами мешочке, швырнул на стол:
– И гоните. Я не по своей воле ношу её. Денег за это не получаю. Мой черёд был. Три дня осталось, чтоб отбыть.
– Какой ещё черёд? Тебя выбрали председателем?
– Никто меня не выбирал – просто черёд подошёл. Нема охотников выбираться.
– Не понимаю, что ты плетёшь!
Сапежка умолк, в отчаянье безвольно махнул рукой, сел на скамью. Тут старик и рассказал про эту председательскую очередь, как он говорил, – черёд. Прежде в селе были председатели сельсовета выборные. Но одного повесили легионеры из корпуса Довбор-Мусницкого, второго застрелили дезертиры. Тогда выбрали председателем женщину, вдову, она сколько-то в городе на фабрике проработала. Думали, женщину пожалеют, не тронут. Однако и её не миновала беда: бандиты отняли корову, лошадь, припугнули, что убьют, если не бросит председательство. Женщина струхнула – двое детей малых – и отказалась. Вот после этого на сходе крестьяне и постановили: исполнять обязанности председателя будут по очереди все грамотные мужчины. Срок такого дежурства – две недели.
– Мне всего три дня осталось ходить с печатью, – закончил свой рассказ старик. – А потом Ахрема Земцова черёд.
О положении на селе Сапежка и Иванчиков знали хорошо. В этом лесном уезде хозяевами пока что были бандиты. Уездной милиции и чоновцам не хватало сил с ними совладать, а армейские отряды своих операций здесь ещё не проводили.
Сапежка встал и нервно заметался по хате.
– Ну что тут делать? Что? – вопрошал, хлопая себя по лбу. – Как их застать? Как увидеть? – Остановился возле стола, опёрся о него локтями как раз напротив председателя. – Спрашиваю, как нам их теперь увидеть? Может, подскажешь?
Старик какое-то время смотрел на Сапежку испуганно, потом перевёл взгляд на Иванчикова, как бы обращаясь к нему за советом и подмогой.
– А что тут подсказывать? – проговорил наконец. – Те комиссары церкви осматривают. Так ступайте по сёлам, куда они ещё не заходили.
– А мы не так делаем? Вот и в твоё село пришли… – Сапежка подсел к председателю и уже спокойно стал выспрашивать приметы.
– Один длинный, второй потолще и покороче, – уставившись в потолок, вспоминал старик. – Хром на обоих да пушки по бокам.
– Какие пушки? Револьверы?
– Ну, леворверы.
– В очках кто-нибудь из них был?
– Не-а.
– А что-нибудь матросское было хоть у одного?
– Может, и было, да они же при мне штаны не снимали. В хроме были.
Старика отпустили, и тот, обрадованный, что легко отделался, пожелал всем доброго здоровьечка и поспешил выйти.
– Ну, кое-что выяснили, – сказал Сапежка. – А по правде, так ничего. Вы, гражданка, – обратился он к Катерине, – как полагаете: не похожи эти на Сорокина и Булыгу?
Катерина неопределённо пожала плечами.
– Видно, не он. – Сапежка повернулся к Иванчикову. – Вот что, я пойду в уезд. Оттуда свяжусь с губчека, пусть они предупредят другие уезды насчёт этого Сорокина. А ты двигай по сёлам с церквями. Какие тут ближайшие села?
– Ласки. Грибовцы.
– Вот и жми туда. А вдруг повезёт.
Все вышли из дому.
Дождь перестал. Прямо перед ними на западе туча разорвалась, и луч небесной синевы как бы прожёг её мерёжу. Синева эта стала расходиться от центра, и выглянуло солнце.
Учитель, 46 лет, беспартийный, советскую власть признал в 1917 г ., прежде учил в Могилевской гимназии. Женат, имеет пятерых детей.
…В эту среду меня вызвали из школы в волостной Совет. Там были председатель Хохлов, секретарь Письмён-ков и двое незнакомых мне мужчин. Хохлов сказал, что мною заинтересовались эти товарищи, они из Москвы и выполняют важное задание – конфискуют в пользу государства ценности…
Я остался с этими мужчинами. Оба они были вооружены, оба в кожаных куртках. Один из них назвался Сорокиным и сказал мне: «Вы служили в гимназии, ваша жена из купеческого сословия. Нам известно, что до революции вы жили богато». Он дал мне бумагу и приказал написать, какие в семье имеются золотые вещи и драгоценности. Я записал, что у нас с женой есть по золотому кольцу, по крестику, а у жены, кроме того, и золотые серьги. По их приказу добавил серебряный портсигар и позолоченные часы. После этого они пришли вместе со мною ко мне в дом и приказали предъявить все перечисленные вещи, что я и сделал. Они составили опись, выдали мне расписку, а все вещи изъяли… Потом приказали товарищу Хохлову взять меня под арест и держать, пока не пришлют за мною конвой. Я сидел в волостном Совете двое суток, а потом товарищ Хохлов своею властью меня освободил, ибо конвой не прибыл…
Таким же образом Шилин и Михальцевич выманили ценные вещи у бывшего чиновника Лякина и у инженера-железнодорожника Шестина, недавно переехавших из городов на жительство в местечки.
12
День был на исходе. Штаб-ротмистр Шилин и поручик Михальцевич прилегли отдохнуть на опушке леса, подложив под головы заплечные мешки. Ветерок трепал чубы деревьям, и с них стекал жёлтый и багряный лист. Лето отступало, сгорало, поджигая своим последним огнём лес и травы. С вечера и до утра плакали травы росою, мочили ноги каждому, кто шёл по ним в эту пору. И за день не поспевала трава обсохнуть.
– Лето красное висит на тонкой паутинке, – продекламировал Шилин, поймав на лету рыжий листок, опутанный паутиной. – Учил когда-то такие стихи. Это не Пушкин?
– Видимо, нет. А я не люблю осень. Смертью от неё веет, – ответил Михальцевич.
– Особенно от этой осени. Грустная она у нас, поручик. И поганая. Волки мы с тобой. Рыщем, от людей прячемся.
– Мы боремся. А в борьбе все средства хороши.
– Куда уж там… Мы, брат, с тобой не борцы. Мы – тати, шальники, ошуйники на святой Руси.
Шилин снял фуражку, швырнул наземь. Лицо у него чисто выбрито – бреется каждый день, что вызывает у Михальцевича раздражение: хочешь не хочешь, и он вынужден также ежедневно бриться. Профиль у Шилина строгий, с резко выраженными чертами, подбородок раздвоенный, с ямочкой, и торчит вперёд. Наполеоновский профиль – те же властность, жёсткость, капризность. Если б Шилин надел ещё и треуголку да ростом был поменьше – вылитый был бы император Наполеон Бонапарт.