Чтение онлайн

– Стоп! – осадил его Шилин. – Они ведь тоже пальнут. Давай-ка ближе к углу, чтобы сразу за дом.

Иванчиков и Сапежка заметили их манёвр, укрылись за ствол дуба, взялись за кобуры.

– Эй, спрячь свою цацку! – крикнул Сапежка Михальцевичу.

– Это вы спрячьте, – ответил тот. Фактор неожиданности был утерян, стрелять не стал. – Товарищи, тут какое-то недоразумение. Мы же свои.

– Так чего было бежать из вагона? – спросил Иванчиков, всем своим видом показывая, что верит им и хочет решить дело миром.

– Вы же у нас документы проверяли.

– И я вам свой предъявил, – сказал Сапежка.

– Вот и давайте разойдёмся, – предложил Михальцевич. – А то ещё перестреляем друг друга. Ну как, разойдёмся?

Сапежка молчал. Иванчиков хотел было что-то сказать, но Сапежка сделал ему знак: ни слова. В обоюдном молчании прошло несколько минут. Первым не выдержал Шилин:

– Товарищи, может произойти непоправимое. Нам нужно третье лицо, чтобы во всем разобраться.

– Вот это толково, – посмотрел на Иванчикова Сапежка, – подождём, может, кто и сыщется.

Действительно, лучше и не придумаешь: сиди, дожидайся, а телеграмма уже, поди-ка, в губчека.

Снова довольно долго молчали и те и другие. Одни прикидывали, как бы все же уйти, скрыться, а другие – как не дать им этого сделать. Время работало на чекистов.

– Надо отрываться, – сказал Михальцевич Шилину.

– Куда?

– Полем в тот вот лес.

– У меня нога разболелась. Их двое. Подсеки хотя бы одного. У тебя рука твёрдая.

Михальцевич перевёл взгляд на чекистов. Лицо его, круглое, пухлое, тронула бледность, губы ломко передёрнулись, один глаз прищурился, словно он уже целился из нагана.

– Пересядь ещё ближе к углу, – сказал он Шилину.

Тот подвинулся к краю скамейки, заплечный мешок поставил на колени.

– Выстрелю – сразу же за угол. – Михальцевич повернулся к чекистам боком, незаметно для них достал наган, сунул в рукав пиджака, руку с наганом положил на колено. Теперь выжидал, чтобы кто-либо из чекистов высунулся из-за дуба. Был уверен, что первыми чекисты стрелять не станут. Сам он стрелять умел, долгая война научила.

– Товарищи! – крикнул Шилин. – Должен же кто-нибудь быть на этом разъезде. Послать бы за властями. – Привстал, стукнул несколько раз в раму окна, готовый сигануть за угол.

Михальцевич тоже постучал кулаком в стену. И когда Сапежка, не заметивший ничего опасного, хотел что-то им крикнуть и на секунду показался из-за дерева, прогремели два выстрела. Сапежка громко ойкнул, отшатнулся от дуба. Третий раз Михальцевич выстрелил уже из-за угла, за которым вместе с Шилиным успел укрыться. Сапежка, цепляясь растопыренными пальцами за шершавую кору дуба, ополз на землю. Он был ранен, но поначалу не понял – куда, боль пронизала всего. Падая, увидел на секунду дом, поляну, сосняк, потом все это стало удаляться, отступило, кануло, и он остался в каком-то пустынном пространстве…

Иванчиков обхватил Сапежку сзади, поднял, поставил на ноги, но тот снова осел вниз.

– Не надо, я убит, – проговорил Сапежка. Его широкоскулое смуглое лицо побелело настолько, словно в нем не было ни кровинки.

– Не убит, жив, жив, – твердил Иванчиков. – Тоже выдумал – убит. Ранен только…

Из-за дома ещё раз выстрелили. Пуля с хрустом впилась в дерево, оставив на нем белую царапину. Иванчиков выстрелил в ответ и почувствовал, что рука его стала липкой. И рукоятка нагана была липкой и тёплой. Взглянул на руку, на револьвер – они были в крови. Испугался, думал, что и его ранило. Тут же сообразил, что это кровь Сапежки, которого он прислонил к дереву. Тот сидел мертвенно-бледный, обеими руками зажимая рану на груди.

– Перевязать тебя надо… Перевязать. – Иванчиков опустился перед ним на колени, хлопал себя по карманам, но ничего подходящего там не было. Сбросил френчик, расстегнул пуговицы на рубашке.

– Глянь, где они, не сбежали? – через силу выговорил Сапежка.

– Тут они, тут. – Иванчиков выглянул из-за дуба и выстрелил в кого-то из тех двоих, опередив его, – тот тоже целился в их сторону. Снял рубашку, разорвал на несколько полос. Принялся раздевать Сапежку. Тот, сжав зубы, тихо стонал. Окровавленная гимнастёрка неприятно липла к рукам Иванчикова. – Ничего, ничего. Вот сейчас перевяжем, и кровь остановится, прекратит идти, – говорил он и все выглядывал из-за дерева, тревожился, как бы бандиты не воспользовались случаем и не ушли. Дважды выставлял напоказ свою кепку, как будто это он сам выглядывает, и бандиты дважды стреляли в неё. Одна пуля оцарапала козырёк.

«Ну где же люди? Неужели тут действительно никто не живёт?» – думал Иванчиков, прижимая к ране на груди Сапежки сложенный в несколько раз лоскут от рубашки. Пуля прошила грудь справа, ближе к плечу, и, должно быть, пробила лёгкое, ибо Сапежка хрипел и отплёвывался кровью.

Бандиты выстрелили ещё раза три, пули впивались в ствол дуба с коротким хрустом.

«Стреляйте, стреляйте, – подзуживал их Иванчиков, – только не вздумайте убегать. Дайте перевязать товарища». Френчика своего он так и не надел. Сперва перевязал рану лентами от располосованной рубашки, а потом размотал свою обмотку и перетянул рану поверх лент.

– Вот кровь и остановилась, не течёт больше, – сказал он, глядя Сапежке в глаза. – А вы говорите – убили… Не убили, живы вы и будете жить…

За два года службы в чека он повидал немало крови, был свидетелем не одной смерти, и каждая смерть – своего или врага – его потрясала, ошеломляла, он не мог примириться с тем, что человек убивает себе подобного и часто того, кто не сделал ему ничего плохого. Человек, рождённый для того, чтобы жить, радоваться жизни, растить детей, делать что-то хорошее для себя и для других, вынужден убивать такого же человека или сам падать замертво. А служба у него, у Иванчикова, такая, что он обязан стрелять и убивать, чтобы защитить ту жизнь и тот порядок, который выбрало большинство людей… И сейчас вот, в этой ситуации, он стреляет и в него стреляют и могут убить или ранить, как ранили Сапежку.

Были и ещё выстрелы оттуда, из-за дома, и ещё раз выстрелил в ту сторону Иванчиков.

А старый дуб, в живое тело которого впивались пули, в ужасе простёр вверх два обрубка – два сука, как инвалид культышки рук, и казалось, ему было так же больно, как и человеку.

Немного погодя Иванчиков ощутил – именно ощутил – подозрительную тишину. Посмотрел на дом и никого не увидел, из-за угла не выглядывали. Крикнул:

– Эй, вы там!

Ответа не последовало.

– Сивак! Чего молчите?