Чтение онлайн

— Вот видишь, — печально проговорил Филипп, — ты не можешь ответить сразу. Значит, я действительно потолстел. Этого-то я и боялся, этого-то и ждал…

— Да нет же, — пробормотала она.

— Нет, нет, не успокаивай меня, пожалуйста. Самые чувствительные весы не могли мне столько сказать, как кто твое замешательство. Конечно, не то чтобы я каждый день прибавлял в весе, но в общем-то процесс неумолимый.

— Уверяю тебя…

Он протянул к ней руку, разочарованно улыбнувшись.

— Нет, нет, ты, Элиана, слишком добра, ты скрываешь правду, чтобы не причинить мне боли, но взгляд у тебя достаточно красноречивый. Вот сейчас я шел сюда и заглянул в гомеопатическую аптеку, куда я иногда захожу. Там есть весы, первоклассные. И я взвесился.

Для вящего эффекта он выдержал паузу.

— И что? — спросила она как во сне.

— Семьдесят три кило четыреста. Нет, нет, но ты только пойми, я… я толстею… слишком это несправедливо. Почти ничего не ем, за едой ничего не пью, утром и вечером специальная гимнастика… Да что это с тобой?

— Ничего…

У нее кружилась голова. Ей чудилось, будто она воочию видит все эти гимнастические упражнения, видит смуглое тело Филиппа, распростертое на шерстяном берберском ковре. Но особенно ее мучило то, что вот уже в течение нескольких месяцев она никак не могла отогнать вполне определенной картины и чувствовала, что становится даже смешной. «Но почему бы и нет?» — надрывался в крике какой-то голос в глубине души. Она отдавалась на волю этих дремотных грез, а потом, внезапно увидев свое отражение в стекле витрины, где-нибудь на углу улицы, в ужасе отступала, спохватывалась, убегала. И сейчас при мысли, что Филипп догадается, что с ней происходит, кровь бросилась ей в лицо.

— Может, приляжешь на кушетку, — предложил он, даже не пошевелившись.

— Да нет. Зачем? Я себя хорошо чувствую.

Ей показалось, что кто-то другой произнес за нее эту фразу.

— Ты вся красная, — продолжал Филипп, — взгляни-ка на себя в зеркало.

Его слова прозвучали как оскорбление; она махнула рукой, махнула ничего не выражающим жестом.

— Ну и хорошо, — успокоился Филипп и снова забубнил, опершись локтем о край камина, — двадцать раз, не сгибая колен, касаюсь пола пальцами, ложусь на спину и подымаюсь со скрещенными на груди руками тоже двадцать раз. Думаешь, весело? Да это еще не все.

— Не все?

— Нет, не все. Вроде бы гребу, кошу, сажусь на пятки и подымаюсь без помощи рук, труднейшее и скучней шее упражнение.

Неизвестно почему ему хотелось рассказывать, рассказывать все до конца. Возможно, дома он так не разболтался бы, но в этой маленькой гостиной, где взгляд не наталкивался на знакомые предметы, слова звучали как-то по-новому, странно притягательно, и страх перед надвигающейся старостью, так мучивший его всего какие-нибудь десять минут назад, уступал место непонятному ощущению внутреннего комфорта. Он принял наиболее эффектную позу — уперся спиной в камин, скрестил ноги.

— Самое-то любопытное, — продолжал он, — что я не знаю, откуда ждать беды. Если жир распределится ровным слоем но всему телу, тогда я могу еще лет пять ничего не бояться. Мускулы все вроде в порядке, и я слежу, чтобы ни одни не сдал.

Он с гордостью хлопнул себя по животу.

Свет небольшой люстры, свисавшей с потолка, с силой бил в лицо Элианы, подчеркивая морщины, казавшиеся шрамами. Элиана покачала головой.

— Тогда чего ж ты беспокоишься? — спросила она.

Филипп не расслышал и продолжал все тем же спокойным тоном:

— Ты и представить себе не можешь, как тщательно и как придирчиво я осматриваю себя каждое утро.

— А?

— Да, и, как ты догадываешься, в костюме Адама.

Он стыдливо потупился. Элиана побледнела.

— Иначе трудно было бы определить, — пояснил он, смущенно хихикнув. — Одежда обманчива. В конце концов, может, это вовсе портной виноват, что я кажусь толще.

Его снова охватил страх.

— Ну, Элиана, скажи мне правду.

— Да ничуть ты не потолстел, — выдохнула она.

Однако за две недели я прибавил двести граммов.

— Двести граммов за две недели, — повторила она.

И вдруг расхохоталась. Филипп уставился на Элиану с суровым видом; она было испугалась, но не могла принудить себя замолчать, смех был сильнее ее воли, как тогда слезы; и она хохотала, прижимая к губам ладони, покачиваясь всем телом. На какую-то долю секунды этот человек предстал перед ней в облике персонажа комедии, страдающим от своих грошовых горестей, в то время как на глазах у него гибнет чужая жизнь; но даже когда краткая вспышка веселья угасла под этим неприязненным взглядом, она все еще продолжала корчиться от смеха так, словно ее душат, словно ей недостает воздуха. Борясь сама с собой, она прикладывала ладони то к груди, то ко лбу, то к вискам, а к беспокойно бегающим глазам подступали слезы. Кончилось тем, что, упав в угол кушетки, она разразилась рыданьями.

— Сама не знаю, что со мной делается, — пробормотала она. — Мне нехорошо… вот уже годы… годы, как я стала такой.

— Успокойся, — посоветовал он ледяным голосом и скрестил на груди руки.

— Должно быть, я кажусь тебе просто смешной…

Элиана приподнялась, но закрыла лицо ладонями, чтобы Филипп ее не видел.

— Если бы ты только знал… — шепнула она.

И действительно, она казалась ему смешной, он уже раскаивался, зачем, поддавшись порыву великодушия, явился сюда. Подобное выражение горя представлялось ему чем-то непристойным, даже постыдным.

— Потуши свет, — попросила она, не отнимая рук от лица.

— Потушить?

Вопрос этот был задан таким издевательским тоном, что Элиана взорвалась.

— Да, потушить, — приказала она. И тряхнула головой.

Филипп повиновался.

— Филипп, — проговорила она, когда гостиная погрузилась в темноту, — все кончено.

Голос ее звучал твердо. Она поднялась, сжала руки, как бы собираясь с силами.

— Все кончено, — повторила она. — Не хочу больше тебя видеть. Я сейчас выйду в эту дверь рядом с кушеткой. Ты никогда меня больше не увидишь. Прощай.

С минуту она ждала, но Филипп молчал. Тогда в душе старой девы поднялась слепая ненависть. С губ готовы были сорваться самые жестокие слова, и она чуть не уступила искушению произнести их вслух, но какой-то мощный инстинкт посоветовал ей хранить молчание. Дыхание постепенно стало ровнее, сердцебиение улеглось. Счастье еще, что она при свете не встретила презрительного взгляда Филиппа… Она нащупала пальцем косяк двери. Потом нажала на ручку и выскользнула прочь.

***