Чтение онлайн

– Ну и?…

– Он согласился, чтобы мы отправились к месту совершения вашего последнего преступления. В сопровождении понятых.

– Такое возможно?

– При определенных обстоятельствах. Иногда это способно разблокировать ситуацию.

– Потрясающе.

– У вас есть только этот шанс. Я не буду ничего предпринимать, чтобы вас остановить. Действуйте оперативно, воздержитесь от применения насилия. Но сделайте мне одолжение, постарайтесь покинуть эту страну.

– Как это? А вы уедете вместе со мной?

– Нет.

– Не говорите сразу «нет».

– Куда же вы отправитесь?

– Посмотрим, наверное, на юг Франции.

– Прямо скажем, не очень далеко.

– Ну, а потом все вернется на круги своя. Деньги у меня есть.

– Думаю, это деньги Лизы и Эльзы?

– Я ведь вам уже сказал, что размышлял о том, как бы выйти из игры.

– Где же эти деньги?

– В одной милой стране с низкими горами и высокими карликами. Вы увидите, все очень просто.

– Думаю, вы лукавите.

– Поскольку вы любите меня.

– Потому что я одержима болезненной страстью вашего присутствия.

– Я могу к вам повернуться?

– Разумеется.

– Вы очаровательны.

– О Боже!..

– Только, пожалуйста, не плачьте! Вы действительно прекрасны.

– Я знаю, что вы лукавите.

– Я люблю вас.

– Вы меня обманываете.

– И все же, когда ты говоришь: я тебя люблю, трудно не расплакаться горькими слезами.

– Пожалуйста, не говорите больше ничего.

– Поди сюда, я хочу осчастливить тебя хотя бы минут на сорок. Ты забудешь, откуда ты пришла и куда хочешь уйти. Я буду ласкать твои ноги, какой бы формы они ни были, целовать твою шею, какой бы запах ни источали твои волосы. Я претворю воду в вино. Ты навсегда станешь моей королевой. Я буду славить твою красоту, ты станешь для меня мерилом очарования минут на сорок. Ты будешь содрогаться и делать все, что необходимо. Ты ничего не забудешь и ничего не прибавишь. И в тот момент, когда я к тебе прикоснусь, ты наконец, наверное, единственный раз в твоей жизни поступишь так, как должно.

Если мне суждено увидеться с ним, при встрече пришлось бы опустить глаза, повернуться и уйти; он не должен ощущать власть, которая запечатлена на моем лице; не должен улыбаться, увидев меня в этом состоянии искусственной невинности, которую он даровал мне, чтобы у меня же ее забрать, чтобы насладиться удивлением и возмущением первого восприятия. Когда его взгляд, спокойный и выжидающий, остановится на мне, я вновь и вновь внутренне сожмусь и почувствую себя обнаженной. Когда мои глаза найдут его взгляд и покажется, будто веки отсечены от лица, словно у него оба глаза слились в один, а мое лицо сжалось в холодное зеркало или в какую-то мягкую незащищенную мембрану… Когда я увижу его вновь, уже уходя, я стану мечтать о следующей встрече. Если я отвернусь, именно мне будет больно. Я стану спотыкаться на каждом шагу, и мне придется учиться ходить; каждое движение, каждый жест обернется мучением. Возможно, мне придется даже ползать, и это зрелище доставит ему удовольствие, не так ли? А он, оторопев, уставится на меня в ожидании того, что я обернусь, что поверну к нему голову, там на земле, уставится своим заячьим взглядом (вот уж действительно условно жизнеспособные существа, ожидающие искупительного слова).

– И как вы себя чувствуете?

– Даже не знаю как. В общем, ужасно.

– До ужасного прекрасно. В этом вся ваша натура.

– А почему вы до сих пор обращаетесь ко мне не на ты? Я имею в виду…

– Так удобнее.

– Чего вдруг?

– Я ведь сказал, так удобнее.

– Однако…

– Перестаньте. Предупреждаю.

– А в чем дело? Ты что, готов расправиться со мной, если я обращусь к тебе на ты?

– Я сейчас уйду.

– Нет, пожалуйста, не надо. Останься. Останьтесь.

– Это другое дело.

– Почему?

– Детский вопрос. Почему солнце всходит? Почему твой папочка толще моего?

– То была ошибка, страшная ошибка.

– Сейчас я приму душ, а потом вы. Затем закажем чего-нибудь поесть.

– Я это знала. Знала совершенно точно.

– А что случилось? Четверть часа назад все воспринималось совсем по-другому.

– Четверть часа назад, о да. Четверть часа. Вы меня осчастливили. На четверть часа.

– Так вот оно.

– Я смотрю, вы не теряете времени даром.

– А чего ради?

– Так, значит, все определялось сугубо профессиональным подходом? Стало быть…

– Все было не так плохо, леди. Но вы можете предстать в еще лучшем виде.

– То есть как?

– Я говорю достаточно громко и внятно.

– Что значит «лучше»? Разве здесь у нас тренировочный лагерь?

– Леди, вы действительно милы. Но пока это еще не откровение.

– Ну что ж. По крайней мере у меня еще есть шанс.

– Можно так утверждать.

– Дело в том, что я…

– Пока достаточно.

– Пожалуйста, не разговаривайте так со мной.

– Почему же? Вам же нравится.

– Я сейчас уйду.

– Как вам угодно.

– Я действительно ухожу…

– Знаю.

– Я даже не стану принимать душ. Уйду прямо отсюда.

– Ладно, ладно.

– Ну и?…

– Через час вы вернетесь.

– А вы отвратительны.

– Я не сказал ничего предосудительного.

– Прежде всего вы неоригинальны.

– Ага.

– Если хотите начистоту: таких типов, как вы, полно, как песчинок у моря.

– Сейчас я вам дам один адрес. Вы сядете в такси и отправитесь по этому адресу. А вернетесь оттуда уже через полчаса.

– И что же это за адрес?

– Увидите.

– И при чем тут я?

– Все поймете, когда прибудете на место.

– Не понимаю…

– И не надо.

– Итак, вы здесь. Это душевное состояние созвучно вашему настроению.

– Да.

– Все у вас в руках?

– Да.

Если мне суждено увидеться с ним, самым мучительным для меня будет утрата его власти надо мной, а если она иссякнет, если я не проявлю безрассудства, а он – бесчувственности, если я не буду страстно мечтать о приказах и командах, лаконичных, однозначных и спасительных; если я перестану чего-то ждать – я научилась ждать, теперь только этим и занимаюсь; если улетучатся неопределенность и страстные желания, если он останется каким-то мужчиной, а я какой-то женщиной. Самым скверным были бы разговоры, какие мы ведем с другими, при этом избегая ужасных моментов, которые встречаются только при молчании. Истории – да, истории об историях, однако мы никогда не беседовали о смирении, согласии. Он сочинял, он придумывал свое прошлое специально для моих ушей, а мне хотелось все знать о чужом прошлом, чтобы впитать его в свое сознание, поскольку ныне происходящее казалось столь чудовищным и откровенно чужим. Всякая любовь – сообщничество, о котором не принято говорить.