Обнаров
Шрифт:
– Сына возьми к себе на пару дней. Я просто… – он запнулся, судорожно вдохнул. – Я просто не могу сейчас с ним. Ускользает все…
– Возьму, конечно.
– Наташка, ты знаешь, какая штука, оказывается, умереть очень даже просто. Вот, сейчас ты живешь, а потом – раз! – и уже тебя нету. Главное перешагнуть эту хрупкую грань… Главное смочь…
– Костя!
Он усмехнулся.
– Ты понимаешь, самое страшное, что вокруг ничего же не меняется. Есть ты, нет тебя… Все одно и то же. Солнце светит, по небу облака плывут, трава зеленеет, люди спешат по делам, птички в парке чирикают, собаки лают. Что жил, что не жил…
– Тебе лучше…
– Я знаю, что лучше. Уйдите все. Пожалуйста! Оставьте меня.
– Я буду звонить тебе каждый час. Не ответишь – приеду! Ты понял?
Обнаров обхватил голову руками, зажмурился, склонился над поминальным столом и застыл в этой жалкой согбенной позе.
«Это я виноват… Виноват! Если бы я не был упрям, как баран… Если бы я не настоял… Ты бы еще жила. Жила… Милая моя, сильная девочка… Ты бы еще жила…» – все твердил и твердил он себе.
Едва дверь за родными захлопнулась, Обнаров наполнил водкой стакан до краев, рукавом смахнул слезы и залпом осушил стакан до дна. Вдогонку налил второй и тут же выпил. Вкус сигареты показался необычайно крепким. Он перехватил сигарету пальцами, кашлянул и, тяжело поднявшись, пошел в ванную. В ванной он открыл оба крана на полную, перекрыл слив. Лишившись стока, вода стала быстро прибавляться. Он сделал пару глубоких затяжек, потрогал воду, поежился, точно от холода, и пошел в комнату.
С поминального стола он взял бутылку водки, стакан, на ходу налил себе водки, и также на ходу выпил. Бутылку и стакан он отнес в ванную и поставил на ее широкий край. Сюда же, на край ванной, он положил вытащенную из кармана пачку сигарет и зажигалку. Из ящичка туалетного столика он вытащил черный кожаный футляр, открыл его, достал оттуда бритву, откинул лезвие, пальцем потрогал заточку, одобрительно кивнул и положил бритву на край ванной, рядом с бутылкой. Оглядев приготовленные вещи и не найдя, что бы к ним еще присовокупить, Обнаров взялся за свитер, но вдруг снимать его передумал и, безразлично махнув рукой, взял бутылку водки и, чуть покачиваясь на ногах, стал пить из горлышка.
В кухне трезвонил телефон. Ему вторил мобильный. Обнаров достал мобильный телефон из кармана, приложил к уху. Звонила сестра.
– Сплю. Не пил. Пока, – не слушая ее, механически произнес он и нажал отбой.
Телефон он бросил на туалетный столик и прямо, как был, в ботинках, в свитере и брюках залез и лег в ванную.
Вода продолжала прибывать. Он закрыл кран, взял в руки опасную бритву и, не раздумывая, хладнокровно полоснул по запястью левой руки. Вода в этом месте тут же стала алой, алое пятно расползалось, ширилось, росло. Не выпуская бритвы, он взял бутылку и сделал несколько жадных глотков. Потом он попытался перехватить бритву левой рукой, но пальцы, вероятно, из-за поврежденных сухожилий, почти не слушались. Тогда он зажал бритву коленями и вскользь ударил по ней правым запястьем. Пошла кровь. Он опустил руки под воду, откинул голову на резиновую подушечку. Запястья чуть-чуть пощипывало, незаметно подкралась слабость, легонько закружилась голова, стало сухо во рту, ком тошноты застрял в горле.
– Вот и хорошо, – вслух сказал он. – Как ты, Наташка, сказала? «Время лечит»? Правильно. Потерпи, Таечка, родная моя. Еще минут пятнадцать…
Обнаров закрыл глаза. Слабость и апатия нарастали. Вдруг так отчетливо, точно наяву, он увидел лицо жены. Глаза смотрели строго, с молчаливым укором.
«Не гони меня!» – хотел крикнуть он.
Но из уст вырвался всего лишь шепот. Он потянул к ней руку, он открыл глаза, сделал над собою усилие, чтобы разобрать исчезающие черты ее лица.
– Прости меня. Умоляю, Таечка, прости меня…Там, в деревенском доме… Я бы не пустил тебя к волкам. Ни за что на свете!
Сил не было совершенно. Он закрыл глаза и провалился в какую-то вязкую серую вату, где не было никого и ничего, и времени тоже не было.
Резкая боль в позвоночнике заставила его вздрогнуть. Перед глазами все дрожало и множилось. Тело шевелилось как-то само собой. Потом спине стало жестко и холодно. Женский надрывный голос бился в виски, но шел нечетко, эхом, так что слов было не разобрать. Руки до локтей нещадно ломило, точно их сдавили огромными тисками. Чтобы спрятаться, защититься от боли, он закрыл глаза. Тут же чьи-то руки приподняли его голову, несколько раз тряхнули и стали бить по щекам. Это были неласковые, чужие руки. В них не было любви.
– Дайте умереть… – прошептал он этим рукам и потерял сознание.
Сдержанный стук. Распахнутая дверь. Уверенное:
– Разрешите, Олег Ефимович?
Севастьянов поднял голову от разложенных на столе бумаг.
– Входи, Петр Миронович. Присаживайся. Что делать будем? Чем заменим спектакли Обнарова?
Симонец сел напротив худрука, как-то по-павлиньи дернул головой, расправил перья и тоном, не допускающим возражений, сказал:
– Так, тут все ясно, Олег Ефимович. Гнать надо Обнарова за прогулы, к чертовой матери! Вводить замену ему надо. А его спектакли в репертуаре двух ближайших месяцев заменят «Король Лир» и «Чайка». А что вы на меня так смотрите? Больше нечем!
Севастьянов бросил на стол ручку, откинулся в кресле и сложил руки на животе.
– Эк ты! «Гнать»… На него же народ как одержимый прёт. Как кино в прокат выйдет, все «живьем» посмотреть хотят. Идут, точно в зоопарк, на редкого зверька. Ты же, Петр Миронович, считать умеешь, знаешь, что за последние лет шесть на Обнарова аншлаги, он нам самую хорошую кассу делает. А ты – «гнать»…
Симонец поерзал на стуле.
– Нельзя так относиться к театру. За два последних месяца шесть отмен!
– Так не потому же, что пьет или в кино снимается. У человека жена серьезно больна…
Он вздохнул и добавил:
– Была…
– Я так понимаю, вы Обнарова защищаете, Олег Ефимович?
Севастьянов не любил прямых вопросов, и деления жизненных ситуаций строго на черное и белое он тоже не любил. Так что Севастьянов придавил тяжелой ладонью лежавшие перед ним бумаги и сказал:
– Полно тебе, Петр Миронович, счеты с Обнаровым сводить. Прямо как маленький!
– Нет, я…
– Оставлю я Обнарова в театре. Пока я еще тут главный! – с нажимом произнес он. – А если бы ты мне перед выходом на сцену стал нервы портить, с под…боном, как ты умеешь, я бы тебя точно пристрелил. И Обнаров был прав. Абсолютно!
– Ну, знаете, Олег Ефимович!
– Ты даже не извинился перед человеком. Я уже не говорю, что это еще и ведущий актер театра!
– За что извиняться-то?! Он едва не убил меня!
– Реквизитом? Побойся бога! Обнаров задницы наши прикрыл. В невероятно сложном физическом и психологическом состоянии он нашел в себе силы выйти на сцену и отыграть спектакль. Перед спектаклем пил обычный гранатовый сок. Ты облил его грязью в присутствии посторонних. Мало того – сейчас гаденько пришел ко мне сводить счеты. Противно, в самом деле!