Чтение онлайн

– Все разместились? – спросил Агеев в первом укрытии.

Дремлющие бойцы, стеснившись друг к другу, сидели в сумрачной мгле, осыпаемые дрожащим прахом.

– Все, что ль?

– Восьмеро там остались, – ответили бойцы. – Огневую на правом фланге кверху подняло и на огороды бросило. Восьмеро там было.

Агеев вышел в окоп. Афонин волок по низу раненого бойца и на ходу утешал его:

– Забудься пока и усни; проснешься, все тихо будет и свет на добро переменится, – тебе я говорю!

– Девятый, что ль? – спросил командир.

– Мало считаете, товарищ командир, – прокричал Афонин в гуле и ударах огня, – там еще таковых в проходе сообщения пятеро повалилось. Наказанье – таких мужиков тратить... кто их подобных теперь сызнова нарожает? Где такие бабы-матери!..

– Давай его в третье, крайнее, укрытие, там наш медпункт будет, – указал Агеев. – Кликни Симакова-фельдшера...

Фельдшер Симаков, однако, шел следом за Афониным и нес на себе другого ослабевшего бойца с сочившейся изо рта кровью.

Агеев прошел в огневую точку на левом фланге; она была наполовину завалена и покалечена, но еще годная.

Оттуда, сквозь щель для пулеметного ствола, Агеев начал сам вести наблюдение за проселочной дорогой и окрестностью в стороне врага.

Мокротягов как ушел в укрепленный пост у проселка, так и не возвращался еще. Что там осталось? Дышит ли там кто в живых?

Местность теперь всюду изменилась, против того, какой она была утром. Пыль и дым покрыли смутной наволочью всю землю, и в том сумраке внезапно и часто сверкало мгновенное пламя разрывов. Это действовала наша артиллерия, не давая врагу превозмочь пути на Семидворье.

«Хорошо!» – подумал Агеев; он любил видеть силу человечества в огне и машинах; это питало в нем верную надежду на высшую жизнь в будущем.

К нему подошел Афонин:

– Что мне делать, товарищ старший лейтенант, я все поделал, а теперь томлюсь и говорю ненужные мысли...

– Терпеть надо, Афонин, чтоб уцелеть и встретить живого врага... Сколько у нас мертвых?

– Шестеро померло, седьмой помирает, а восьмой тоже не жилец.

– Оставили они нас одних, – сказал Агеев. – Иди, Афонин, в тот конец хода сообщения, там шестеро бойцов ведут службу наблюдения: скажи им, я велел, пусть уходят в укрытие под взгорье... Мы здесь будем с тобой одни.

Афонин пошел, согнувшись, в тесной земле. И тотчас свет на земле померк, и стало темно и глухо. Агеев испугался, ему показалось, что это внезапно угасло солнце. Но он сразу понял свое заблуждение и утешился в здравом понятии: «Это один я умираю, и мне одному темно, а весь свет цел, только он живет теперь без меня». Однако Агеев вспомнил, что бой не кончен и без него там трудно придется бойцам. И тогда он вскрикнул и резко двинулся телом, чтобы рвануть свое обмершее сердце обратно к жизни. Но он почувствовал теперь, как его теснит вокруг и душит тяжкая земля, и неслышно ему ничего, далее крик его не раздается здесь, и Агеев лишь мысленно слышит его звук, а сам безмолвен и погребен. Он понял, что ему немного осталось дышать, и начал думать те главные, важные мысли, которые человек всегда откладывает подумать, занятый заботами и надеясь жить долго. Но его опять побеспокоили.

Афонин прорыл снаружи завал в блиндаже и на ощупь нашел тело Агеева.

– Это ты, командир?.. Готово дело, что ль?

Агеев увидел прояснившийся сумрак и с заклокотавшим дыханием обхватил руками шею Афонина, глядевшего на него из просвета.

– Как там у нас? Где мои люди? – спросил командир. – Что там было без меня? – Он не был уверен, снится ли ему Афонин или он был правдой, но он все равно решил действовать по правде.

– Живой еще? – сказал Афонин. – А я думал, что уже – готово дело... Ну, пошли дальше жить, раз ты хочешь.

Афонин выволок Агеева в ход сообщения и поставил его на ноги.

– Ишь как, значит, это правда! – сказал Агеев; он увидел свет над землей, но свет этот вдруг помрачился вырванной кверху землей, а затем опять прояснился.

«Это хорошо, – подумал Агеев. – Бой еще идет. Хорошо в бою быть живым».

И снова Агеев увидел, как обычный свет солнца на мгновение сменился нежным голубым сиянием взрыва, чистоты которого он не замечал прежде, и тьмою разрушаемой измученной земли. Агеев удивился тому, что и в огне смерти есть то же кроткое сияющее вещество, которое содержится, должно быть, в его сердце и в теле человека.

– Что тут было без меня, Афонин? – спросил Агеев.

Афонин доложил ему по форме, но Агеев ничего не услышал.

– Я глухой! – сказал командир.

Афонин повторил свое сообщение: Агеев смотрел на его лицо и постепенно понимал: средний каземат во взгорье разрушен попаданием фугаса большого калибра, а что касается шестерых бойцов на правом фланге хода сообщения, то они убиты взрывной волной, и вдобавок их пронзили осколочные снаряды, но бойцы как стояли живыми, так и остались стоять мертвыми, потому что окоп в том месте был узкий, его не дорыли на ширину и упасть умершему телу там неудобно.

– Пусть они стоят там! – приказал Агеев.

– Это что ж тогда получится, товарищ командир? – заинтересовался Афонин. – Тактика, что ль, такая?

Агеев глядел вдаль и не слышал Афонина. Он добрался по обрушенному окопу до взгорья. Там, в ходу сообщения между пулеметными гнездами, шестеро мертвых бойцов стояли в ряд по плечи в земле, обратив к нему потемневшие, спокойные, словно задумавшиеся, лица. И автоматы лежали возле них в боевом положении. У одного бойца голова, однако, вдруг поникла в сторону, и он почти припал щекою к песчаной отсыпи.

– Пойди стань возле них, – сказал Агеев Афонину. – Возьми побольше гранат. Ты слышишь – стрельбы по нас нету, я не вижу больше огня...

«Я-то все вижу и слышу, товарищ глухой старший лейтенант, сейчас к нам немцы грянут, – отвечал про себя Афонин. – Сам не слышит, а соображает правильно. А пить и есть охота, даже душа болит от такой низости. Да где ж тут попьешь и покушаешь – до победы не проси...»

В Семидворье теперь наступила тишина; снаряды шли по высоте, и огонь земли не трогал.