Чтение онлайн

Бирюк обернулся. Охранники заскучали совсем и от безделья глазели на иконы.

Он встал с колен и поцеловал Прокопию сухонькую руку.

– Спасибо, батюшка, за доброе напутствие. – Обернувшись к ментам, он весело бросил им:

– Теперь я ваш, граждане начальники! Ну, вот мои руки, цепляйте браслеты!

Бирюк вдруг почувствовал, как зверски он устал. Вспомнил себя молодого, когда хождение по этапам представлялось ему лишь невинной шуткой тюремного начальства. Дальняя дорога не доставляла ему неудобств, а что касается сна, то он мог спать и в переполненном вагоне, и в тряском воронке, и даже в перерыве судебного заседания. Но сейчас душа требовала покоя: ему хотелось обрести собственный угол, пусть даже с решетками на окнах, где можно хотя бы ненадолго укрыться от всевидящего ока охраны, побыть наедине со своими мыслями.

– Долго меня будете возить? – поинтересовался Бирюк у начальника караула – рябого сержанта, который почти по-отечески взирал на своего нового подопечного.

И парень, позабыв про устав, согнал деланную суровость доброжелательной улыбкой и проговорил, сильно «окая»:

– Колония тут недалеко, в поселке. Пару километров отсюда. – Потом его лицо мгновенно напряглось, и он сурово распорядился:

– Заключенный номер триста сорок четыре…

– Отставить! – услышал Бирюк за спиной голос Беспалого. – Хочу сделать тебе небольшое напутствие: прежде чем портить мне кровь, сначала как следует подумай… нам ведь с тобой ой как часто придется встречаться! Я могу устроить тебе командировку в одну из тюрем, где найдется немало зеков проверить тебя на вшивость!

Тимофей Егорович намекал на камеры, в которых содержались «изгои».

Каждый из них был приговорен тюремным сообществом к смерти за серьезные прегрешения перед воровским миром: это могло быть предательство или убийство уголовных авторитетов или сотрудничество с милицией. Каждый из них готов был выполнить любой приказ начальства, лишь бы только не оказаться в общей камере.

– А ты попробуй, – очень серьезно отозвался Бирюк. – Посмотрим, что из этого выйдет. Я своих вшей еще в малолетке вывел…

– Ладно, ступай! – мрачно буркнул Беспалый. – У нас еще будет время, чтобы побеседовать по душам.

Один из солдат распахнул дверь воронка, и Бирюк шагнул в зарешеченное нутро «газика».

Заключенные, узнав о прибытии в Североуральск знаменитого законного вора, выделили ему лучшее место в дальнем углу барака, рядом с блатными. Тут был свой парламент, что-то вроде законодательного собрания барака, а рядом располагались быки, то есть исполнительная власть и силовые структуры, которые беспощадно карали ослушников за малейшее неповиновение. Воровской закон был здесь обязателен для каждого заключенного.

Станислав уже свыкся с мыслью, что в этой колонии ему придется пробыть продолжительное время, а потому сразу активно включился в зековскую жизнь. В карантинный барак, куда его сначала посадили, из жилого сектора к нему спешили зеки с объяснениями по спорным вопросам лагерного бытия. Понемногу он занял место неофициального смотрящего зоны, оттеснив на задний план прежде выбранного пахана Мякиша.

К Бирюку обращались не только заключенные колонии. Совета просили даже узники тюрем, сидевшие в крытках за тысячи километров отсюда. Депеши, как правило, приходили на клочках бумаги, исписанных мелким убористым почерком.

Малявы вопили о несправедливости и просили заступничества. Не менее удивителен был вид самих маляв: заляпанные многими руками, они, казалось, посерели от тюремной жизни. Но в каждой из них была какая-то новая история. Глядя на листок, вырванный из небольшого блокнота, Бирюк всякий раз дивился тому, как это можно уместить на такой крошечной площади столько сведений, столько боли.

Прежде чем дать свой ответ, он тщательно продумывал каждое слово, ведь ему, можно сказать, надо было решать судьбу человека, и здесь даже тон письма мог бы сыграть свою роль.

Карантинный срок у Бирюка заканчивался через два дня, и Мякиш с раздражением думал о том, что уже совсем скоро смотрящий Ленинграда пинком распахнет дверь локалки и вступит на зону полноправным хозяином, так что прежним лагерным авторитетам достанутся роли его подпаханников.

Мякиш ревниво относился к вниманию, которое зеки оказывали смотрящему Ленинграда, он с досадой думал о том, что если так пойдет и дальше, то все вокруг забудут, что он направлен в эту колонию по решению сходняка.

Обидно было то, что осужденные обращались к Бирюку по поводу спорных вопросов, и он, не оглядываясь на смотрящего колонии, выполнял роль судьи.

На прошлой неделе Мякишу передали маляву из СИЗО. В ней писалось о том, что один «петух» умудрился опомоить тридцать «мужиков», и «обиженные» взывали к его милости, чтобы спор был разрешен в их пользу. Среди запомоенных был вор Лука, которого Мякиш знал по «золотым» делам. Помнится, он тогда приказал его уничтожить, но Лука неожиданно исчез, что ж, может быть, и хорошо, что так получилось, – роль запомоенного очень подойдет к его роже.

С ответом Мякиш затягивать не стал и уже к обеду отправил в СИЗО ответ: «Вот что я вам хочу сказать: настоящие мужики опущенного должны видеть издалека, а если вы не разглядели в нем пидора, так это ваша вина. Не мне учить вас – сначала вы должны были узнать, где он сидел, с кем кантовался, под какой статьей ходил, только после этого могли предложить ему кружку с чифирем. Каждый из вас просидел по несколько лет, а потому мне не нужно объяснять вам, что запомоенным считается всякий, кто хоть однажды прикоснулся к опущенному. Не я создавал эти законы, не мне их разрушать».

Вместе с ответом Мякиш отправил в СИЗО маляву с разъяснениями, что жильцов камеры триста восемьдесят пять следует считать запомоенными.

Лука проснулся от сильного толчка в плечо. Он открыл глаза и, щурясь на искусственный тюремный свет, зло произнес:

– Какого черта!…

В последний раз он испытал подобное пять лет назад в Новосибирской транзитной тюрьме, когда в тесную камеру надзиратели втолкнули более ста заключенных; и невозможно было сделать даже шага, чтобы не задеть соседа. Спать приходилось по очереди, менее брезгливые лежали по углам, только блатные, помня о своем высоком положении, терпеливо дожидались условленного часа и даже под страхом смерти не расположились бы на полу.