Чтение онлайн

Она вышла в свитере пастельных тонов, в брюках цвета хаки, в грошовых мокасинах, настоящая американская девушка – женщина, но все равно девушка. Образец практичности, бездетная мать футболиста. Без всяких материнских чувств.

– Не устоял, пустился бродяжничать, никого не разыскиваешь? Ровно наоборот. Никогда не замечал, что все твои женщины остаются на месте? Многих можно найти, не выходя из дома. А ты мотаешься туда-сюда, повсюду, никогда ничего нового не находишь. Просто бежишь. Как моя мать.

Я ее поцеловал. Должно быть, к губам Map ни меня потянула какая-то моя единичная суперменская частичка. Мне хотелось проникнуть в самую глубь женской сути, просверлиться в древо их сексуальности, в семена, корни, ветви, листья. Однако поиметь мать и дочь с перерывом в несколько минут – это нечто, хотя я никогда не ставил рекордов и не вел счет на ринге.

На секунду почувствовал, что она уступила, потом стиснула губы и оттолкнула меня.

– Не так быстро.

– Извини… не пойму, что я такого сделал.

– Первым делом принял душ.

– Ты что, правда думаешь, будто я…

– Молчи. Мама рано ложится. Я могу переспать с тобой. Только хочу сначала узнать, зачем… что ты тут делаешь.

Я полез в карман за письмом и вспомнил, что оно уничтожено.

– У меня уже нет вещественных доказательств, но кто-то прислал письмо и сообщения по электронной почте. Не слишком приятные сообщения. Меня может преследовать только кто – то из бывших знакомых. Сначала грозили убийством, теперь самоубийством, то есть самоубийством под видом убийства, которое будто бы я совершил, потому что… потому что…

– Стоп. Знаешь, почему я работаю в «Биг-бое»? Потому что люблю мир таким, как есть, со всеми безобразиями, даже с униформой из полиэстера и стариками в буфете. Люблю дешевые автомобили, люблю счета оплачивать вовремя. Не люблю матерей, которые воображают, что нашли себя в Африке, и возвращаются, словно беженцы, к первому пирсу. Меня не особенно интересуют бродяги, беглецы, осужденные – вы все неудачники, проигравшие. Да, куда бы ни шли и ни ехали. Бежите, чтоб с ума не сойти. Разве ты мог так долго просидеть на одном месте и не свихнуться? Или уже свихнулся? Похоже на то. Убийство, самоубийство, убийство… Зачем ты удрал от жены, если так уж боишься?

– Затем, что это бригада дорожных рабочих из одной женщины, которая долбит передо мной дорогу отбойными молотками.

– Может, дорогу надо забетонировать.

– Я опять по ней еду.

Я сел за обеденный стол, стоявший посредине гостиной. Марни прилегла на диван, скрестив тощие ноги, уставшая, потрепанная, помятая в ресторанном хаосе. Вздохнула, возможно, надеясь сдуть меня в Тихий океан. Может быть, там я найду чемодан, приплыву на нем, как на плоту, к островам Полинезии. Вновь обрету невинность в бананово-спелом раю, сведу дружбу с пигмеями, буду метать в обручи кокосовые орехи, раскачиваться на лианах, надеясь, что диспетчер пошлет к черту сигнал пролетающего спасательного самолета, пилотируемого Рози, который едва способен держать высоту с чертыхающимся неподъемным грузом. Я задумался над банальным утверждением Марни, что куда бы ни шел и ни ехал, и прочее, но мог бы возразить: где бы она сама ни была, постоянно остается здесь, ничего в процессе не видя, кроме рыбы, жареной картошки, тройных гамбургеров, стопок оладий, сосисок, нескончаемого потока людей, готовых, подобно лососю, прыгнуть навстречу смерти с вилкой в одной руке и счетом «Биг-боя» в другой.

– У вас в ресторане найдется работа?

– Для тебя? Не смеши.

– Мне нужна машина и немного денег. Приехав сюда в автобусе, я узнал о раке больше, чем хотелось бы.

– Кулон у тебя на шее стоит две тысячи боксов. Видно, ты неплохой трахальщик, Джон. Сколько девушек еще осталось?

– Три. А Пегая сломалась под Бейкерсфилдом. Я имею в виду свою машину.

– Куплю у тебя кулон за тысячу пятьсот. Идет? Может быть, мой папаша достаточно туп, чтобы его купить. Однажды уже покупал на пособие.

– Знаешь кого-нибудь, кто продает машину за тысячу долларов?

– Обожди минуточку. – Она села. – Откуда ты знаешь, что не я прислала письмо?

– Нутром чую.

– Да ну? Что ж, ты мне тоже нравишься, хоть не настолько, чтобы позволить трахать мою мать. Тебя в самом деле интересует, кто написал письмо?

– Хочешь сказать, будто я что-то другое ищу?

Она пожала плечами. Тут послышался топот и дребезг.

– Черт побери, – буркнула Марни, – вернулась. Готовить не умеет. Я бы на твоем месте не ела.

Мы говорили об Африке, пока Дека стряпала нечто вонявшее дымом из выхлопной трубы Пегой. Марии вздыхала при каждом упоминании о церемониях и ритуалах, о ночах под звездами с обвившимися вокруг деревьев змеями, о носорогах, рыщущих в поисках пропитания; лопоухих слонах, которые знают, что превратились теперь в современных рабов, поджидая корабли Ф.Т. Барнума, [33] которые увезут их к другим берегам; о махинациях на алмазных жилах, откуда поддавшийся соблазну маклер предлагает путешественнику добытые камни; о духах буша [34] и зельях, вызывающих галлюцинации; о сексуальных играх с мужчинами, у которых уши падают на плечи; об уроках танцев, расползающихся городских трущобах, о ласковой хватке глобальной экономики. В наказание мы съели нечто несъедобное. Я не стал пить стоявшую передо мной бурду, а Марни с Декой выпили и быстро опьянели, стреляя друг в друга через стол глазами.

Наконец Дека сказала:

– Я ложусь спать, а вы делайте что хотите, будто я ничего не знаю. Только не шумите. Никаких воплей, слышите?

Мы в ту же секунду свалились на диван, но Марни скоро заснула, ворочаясь и брыкаясь. Мать ее из другой комнаты словно подавала сигнал тревоги перед землетрясением. В квартире стоял гул, издаваемый на взлете «Боингом-747». Я думал о многом, особенно о том, что правильно сделал, не переспав с Марни. Подобные ситуации отчасти и составляют проблему. Не знаю, что их порождает – инстинкт, обратный самосохранению или стремлению Джонни Яблочное Семечко [35] населить мир бродягами. Знаю, я слишком беспечен, никогда не предохраняясь при всех бушующих в мире болезнях, не говоря уж о том, что моя рыбка-брассистка так и стремится нырнуть в женскую форму в надежде распространить на свете новые незнакомые формы жизни. Что за дьявольское потомство я породил бы – разноцветных зебр, которые бегают сразу в восемь сторон? Жирафов, потягивающих из бассейнов спиртное, открыто приманивая сочувственных женщин? Разве можно не задумываться о последствиях, попросту реагировать, тащась, топая и приплясывая, скача, как осел, от одного дурацкого приключения к другому? Неужели я никогда не пойду по прямой, вечно буду петлять зигзагами вроде обкурившегося обалдуя, вечно ввязываясь в неправедную войну. «Дурачок, не Корея – Вьетнам!» В любом случае, в ту войну, которая уже кончилась, проиграна, описана в учебниках истории.

Отец? Мать? Где они, чтоб объяснили мое появление на свет? Почему меня подбросили на колени психопатки, которая не знает полного набора эвфемизмов, обозначающих гениталии? Куда они отправились? Где они – глубоко в джунглях, забравшись туда сквозь лазурные мечтания Джозефа Конрада? Или трудятся в Уолмарте, покупая по большим праздникам пиццу? Думают ли когда-нибудь, что со мной стало? Или я превратился для них в смутную стершуюся штриховку на земной гравюре?

На эти вопросы я ищу ответы, или они побочные? Не для того ль я пустился на поиски, пересматривая историю своей сексуальной жизни, чтобы прорвать дыры в ткани своей биографии, куда хлынет свет? Вдруг он так ослепит меня, что я выйду из тела в некую воздушную сферу, стану атомами и протонами, оставив за собой только следы в пыли, заметные на солнце лишь под определенным косым углом?