Обреченные
Шрифт:
— А что, если не помру до того? Как жить стану? — с ужасом думает дед, и снова не спит всю ночь напролет, ворочаясь с боку на бок.
Тут же еще слухи всякие в Усолье просачиваться стали. Поселковые перестали задевать ссыльных. Даже сочувственно на иных смотрели. А бабка Катерина открыто говорить начала о помилованиях, амнистиях, реабилитации всех, кто был осужден или выслан в ссылку невинно. Хвалилась, что об этом она в газете вычитала, слышала по радио своими ушами. И решила перво-наперво со ссыльными поделиться такой радостью.
По-разному восприняли эту новость в Усолье.
Шаман, как мальчишка, обрадовался. Ждал для своей семьи облегчения. Да и впрямь, ни за что в ссылке мучился.
Семья Никанора Блохина жила надеждой на возвращенье в свой город. Им пришла бумага, что сам Никанор убит при попытке к побегу из Тиличикской зоны.
Блохины, узнав о том, недолго горевали. Ирина даже не всплакнула. Но черный траурный платок за весь год ни на день не сняла. Смирилась со вдовством. И несмотря, что одиночки-мужчины не раз предлагали ей руку, наотрез отказала всем.
Ничего хорошего не ждал для себя Харитон. Он знал: власти его не реабилитируют никогда. И не помилуют. Потому что среди всех прочих ссыльных, он — священник, признающий и любящий только Господа и отрицающий кумиров и вождей, о которых всегда говорил одно:
— Все коммунисты — от дьявола!
Это он повторил бы и под угрозой смерти. Ибо свое мнение о власти он никогда не менял. Знали о том и те, кто сослал сюда отца Харитона.
Новая власть может признать ошибки прежних вождей, чтоб. на их фоне выглядеть справедливой. Но не изменит своего отношения, к священникам, потому что тогда надо признать ошибочным весь строй, порочность всей системы, породившей эту власть.
Харитон не собирает пожитки на всякий случай, как другие. Считая, что если и выйдет ему облегченье, то оно придет от Бога.
Оська с Лидкой и малышом тоже, как большинство ссыльных, ждут, что их отпустят из Усолья навсегда, на все четыре стороны.
Старики, и те повеселели. Авось, да повезет вырваться с края света, помереть на своей стороне. Рядом с сородичами, в хатах, отстроенных давным-давно.
Сыновья Комара тоже ждали чуда. Ведь они никого не убивали, даже в событиях не разбирались, не могли помочь, или воспрепятствовать отцу и не несли ответственности за его действия.
Иван Иванович внимательно вслушивался в разговоры молодых, своих сыновей, невесток.
Прикинувшись спящим, слышал, как спорили они меж собой о том, что и отца могут отпустить из ссылки из-за преклонного возраста, потому что старик перестал быть опасным для окружающих и из-за его болезни. И тогда можно будет уехать из Усолья на материк. Не обязательно возвращаться в свое село. Теперь везде нужны рабочие руки и Комаров с радостью примут всюду. А на новом месте, если самим не трепаться, кто о чем будет знать? За годы, пока все молоды, приживутся. Забудут о прошлом. Да и старик проживет подольше, увези его от холодов, сырости и могилы матери…
— Не отпустят его с нами. Это точно. И не стоит говорить зря. Ни возраст, ни болезни его не спасут. Много крови пролил тех, кто нынче у власти. Они ни ему, ни нам не простят. Потому мне кажется, не кончится наша ссылка, — обрубил Андрей и, помолчав, продолжил:
— На новом месте, если мы смолчим, власти все равно о нас узнают. В документах особые отметки ставятся нам. А что стоит сделать запрос? Ответ будет полным. Ну, а чекисты из этого тайну делать не станут. Через своих фискалов все раструбят быстро. Так что скрыть не удастся.
— Выходит, из огня в полымя попасть можем? — погрустнел Серега.
— Получается так…
— А я-то, дурак, размечтался. Про те отметки и не знал. Но, может, их только отцу поставят? — спросил Алешка.
— Мы Воо в ссылке были. Не только он. Всем и ставят. Особый гриф. Тем, кто сидел, кто выслан был. У нас же система паспортных прописок. А у нас нет ни паспорта, ни прописки. А где мы жили до переезда? Отметки и ответят. Мол, там, где солнце всходит и заходит…
— А мы в какую-нибудь деревню, где тоже сельским документы не дают. Они, вроде нас, хоть и на воле, а своих паспортов в глаза не видели. Вот к ним мы и прилепимся, — предложил Сергей.
— Да что ты! В деревнях сельсоветы есть. Иль все перезабыли? Там документы держат. И не дают, чтоб сельские не могли никуда из деревни уехать. У нас тоже заберут. Но… Не забудьте, кто в сельсоветах сидит. Сплошь — фискалы. И тут уж не отделаешься брехней. Следом за нами пришлют такое на запрос, что жизни не будет, — ответил Андрей.
— Да кому мы нужны, чтоб запросы о нас посылать? Иль у них в деревнях других дел нет, забот? Не верю! — протестовал Алешка.
— А кому не веришь? Мне? Так я тебе зачем брехать буду? Ну, посуди сам. Начнутся выборы. Значит, все должны голосовать. И в селе, конечно. А перед тем всегда прикидывают, кто будет голосовать, а кто — нет. Отец, конечно, не пойдет. И попадет в черный список подозреваемых. Так о нем не только запросы в Усолье, всюду справки наведут. Вплоть до дня крещенья…
— Ну и что? Подотрутся они своими бумажками! Силой голосовать не заставят! Ия — не пойду. Хоть бы за Усолье. У меня, да и у всех нас, отнято все. Терять уже нечего, — грустно хмыкнул Сергей.
— Не пойдешь голосовать — огород не дадут. Землю не выделят. Покос не отведут. Ни картохи на посев, никаких семян. А жить как станешь? Без участка, без скотины. Да еще и свет обрежут, чтоб не пользовался энергией, радио отключат. И будем мы снова средь людей волками жить. Мне это уже здесь порядком надоело, — начинал злиться Андрей.
— А что ты предложишь? Навсегда здесь остаться — в Усолье? — изумился Сергей.
— Нет! Я в материну деревню хочу вернуться. Там родня. Помогут нам, если власти зажимать станут.
— Вот это здорово! Молодец Андрюха, ну и башка у тебя! — вырвалось у Сергея невольное:
Да там земли под участок бери сколько влезет. Лишь бы обрабатывал. И покосов… И люд там неплохой. Все для жизни есть. Там дети средь своих быстрее пообвыкнутся! — радовался Алешка, как ребенок.
— Все верно, там и отец плохое забудет, приступы, глядишь прекратятся у него. Пойдет детвора в школу, у отца будет больше времени для отдыха!