Чтение онлайн

— Уилкин Флэммок, — сказал монах, — не посмеет отрицать, что торговался о сдаче замка, ибо я слышал это собственными ушами.

— Убей его, отец! — крикнула негодующая Роза. — Убей этого ряженого! Если нельзя бить по монашескому одеянию, то можно по его стальным доспехам! Убей его или докажи, что он гнусно лжет!

— Успокойся, Розхен, ты вне себя, — сердито сказал отец. — Монах глуп, но тем не менее прав. Жаль, что его уши оказались там, где им быть не следовало.

Услышав, что отец напрямик признается в измене, на которую она считала его неспособным, Роза переменилась в лице, отпустила его руку и обратила на леди Эвелину лицо мертвенной бледности с глазами, готовыми вылезти из орбит.

Эвелина взглянула на виновного с выражением, в котором кротость и достоинство смешивались с печалью.

— Уилкин, — сказала она, — я ни за что не поверила бы этому. Возможно ли? В самый день гибели твоего благодетеля, так тебе доверявшего, ты мог сноситься с его убийцами, задумать сдачу замка и обмануть его доверие? Но не стану укорять тебя. Я лишаю тебя полномочий, которых ты оказался столь недостоин, и прикажу заточить в западную башню и держать там, пока Господь не пошлет нам помощь; быть может, заслуги твоей дочери спасут тебя от дальнейшей кары. Ступай и повинуйся немедленно.

— Да, да! — воскликнула Роза. — Идем, идем! — горячо и быстро говорила она. — Скроемся в самой темной из темниц… Тьма подобает нам больше, чем свет дня.

Монах, видя, что фламандец не спешит повиноваться, подступил к нему с видом, более подобающим его прежнему ремеслу и нынешнему воинственному одеянию, чем его духовному сану. Со словами: «Уилкин Флэммок! Ты арестован за измену твоей госпоже!» — он хотел схватить его, но фламандец отстранил его угрожающим жестом.

— Ты безумен! — сказал он. — Все вы, англичане, в полнолуние словно лишаетесь рассудка. Вы и глупенькую дочь мою заразили своим безумием. Госпожа, ваш высокочтимый отец возложил на меня обязанности, которые я надеюсь выполнить на общее благо. Вы еще не достигли совершеннолетия и потому не можете по своей прихоти отстранить меня от должности. Отец Альдрованд! Монах не облечен правом арестовывать. А ты, Розхен, осуши свои глаза. Ты глупа.

— Да, да! — сказала Роза, утирая глаза и ободряясь. — Глупа, да еще как глупа, если хоть на миг усомнилась в честности моего отца. Верьте ему, милая госпожа! Он мудр, хоть и нерасторопен, и добр, хоть выражается по-простому. А если он окажется предателем, тем хуже для него. Потому что тогда я брошусь со Сторожевой Башни в ров. Если он предаст дочь своего господина, то утратит собственную.

— Вот это уж и впрямь безумие, — сказал озадаченный монах. — Можно ли верить тому, кто сам сознался в предательстве? Ко мне, норманны! Ко мне, англичане! К оружию! Спасайте свою госпожу!

— Побереги голос для проповедей, отец мой! — усмехнулся фламандец. — Или созывай людей по-фламандски, раз умеешь. Ибо те, кто нас сейчас слышит, не откликнутся ни на какой иной язык.

Затем он приблизился к леди Эвелине с искренней или напускной заботливостью и со всей неуклюжей галантностью, на какую был способен. Пожелав ей спокойной ночи и заверив ее, что будет действовать на общее благо, он вышел из часовни. Монах готов был и дальше поносить его, но леди Эвелина, как более разумная, остановила его.

— Я надеюсь, — сказала она, — что этот человек руководствуется благими намерениями.

— Благослови вас Бог за эти слова, госпожа! — пылко поблагодарила Роза, целуя ей руку.

— Если же они, на нашу беду, сомнительны, — продолжала Эвелина, — то не укорами можем мы помочь делу. Отец мой, приглядите за приготовлениями к обороне и не упускайте ничего, что могло бы ее укрепить.

— Не бойся, дорогая дочь моя, — успокоил ее отец Альдрованд. — Есть еще здесь настоящие англичане, и мы скорее перебьем и съедим всех фламандцев, чем сдадим замок.

— Эту пищу будет так же трудно и опасно добыть, как медвежатину, — возразила с горечью Роза, все еще негодуя на обидное и подозрительное отношение монаха к ее соплеменникам.

С тем они и разошлись; женщины — чтобы в уединении печалиться и тревожиться и в уединении же молиться; монах — чтобы пытаться разгадать замыслы Уилкина Флэммока и противостоять им, если бы в них оказалась измена. Однако взор его, которому подозрения придавали особую остроту, не увидел ничего, что подтверждало бы эти подозрения; разве лишь то, что фламандец весьма искусно разместил на самых важных постах своих соотечественников; а это сделало бы любую попытку лишить его власти весьма трудной и опасной. Наконец монах отправился служить вечернюю мессу, решив наутро подняться до рассвета.

Небо едва посветлело на востоке, а отец Альдрованд, верный своему решению, на ходу перебирая четки, чтобы не терять времени, уже делал обход замка. Чутье привело его прежде всего туда, где в замке, должным образом приготовившемся к осаде, должен помещаться скот. Велика была его радость, когда в стойлах, еще накануне пустых, он увидел более двадцати упитанных коров и бычков. Один из них попал уже на бойню, где двое фламандцев, ставших на этот случай мясниками, разделывали тушу, чтобы затем передать мясо повару. Добрый отец Альдрованд уже готов был провозгласить, что свершилось чудо, но пока ограничился благодарственной молитвой к Пресвятой Деве Печального Дозора.

— Кто говорит, что у нас нет припасов? — воскликнул он. — Кто осмелится теперь говорить о сдаче? Тут запасы, которых нам хватит до прибытия Хьюго де Лэси, даже если он плывет к нам с Кипра. Я намерен был нынче поститься, как во славу Божию, так и ради сбережения припасов. Но нельзя отказываться от дара, посланного святыми. Почтенный повар, отпусти-ка мне этак полярда жареной говядины [9] , а дворецкий — кубок вина. Я на скорую руку позавтракаю на западной стене.

Именно там, в наименее укрепленной части замка, святой отец застал Уилкина Флэммока, занятого тщательными приготовлениями к обороне. Монах учтиво приветствовал его, поздравил с пополнением запасов и спросил, как удалось это сделать, минуя ряды осадивших замок валлийцев. Однако Уилкин тут же прервал его.

— Об этом мы поговорим позднее, отец мой. Сейчас я прежде всего хочу посоветоваться с тобой о некоем деле, которое тяготит мою совесть, а, кроме того, касается и моего земного имущества.